«И вновь я возвращаюсь…»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сам же он все чаще теперь вспоминал теплые осенние дни на последней ступени перед Тибетским нагорьем — привольные пастбища со множеством яков и антилоп, Ро-боровского, долгими часами сидящего на теплых камнях с картоном на коленях и карандашом в руке. Вспоминал обильную охоту — не то что теперь, тогда он выслеживал большое стадо куку-ямаиов и стрелял до тех пор, пока ствол винтовки не стал горячим. Животные, не видя его, спрятавшегося на вершине в камнях, метались в тесном ущелье, а он, словно одержимый, все стрелял и стрелял… Как-то нехорошо ему сделалось, когда вспомнилась эта охота… Ведь не нужно было столько добычи, сколько тогда настрелял… И откуда только приходит эта жуткая страсть…

Несколько дней они простояли на месте, выжидая, когда стихнут или хотя бы полегчают морозы. Верблюды и лошади от бескормицы исхудали, а искать прошлогодние пастбища, занесенные снегом, они не решались. Проводник признался наконец, что не знает, куда дальше идти, и Пржевальский принимает решение направиться прежним путем к горам, белой стеной встающим на юго-западе.

От обилия снега, от нестерпимого сияния, что от него исходило, заболели глаза. От резкой, ослепляющей боли страдали не только люди, но и животные. У Пржевальского были синие очки, но они не спасали, поскольку с боков отраженный свет все равно бил в глаза. Казаки же завязывали себе глаза темными тряпками, а проводник — пучком черной шерсти из хвоста дикого яка.

Путники шли неподалеку от тех мест, где Пржевальский уже побывал зимой 1872/73 года. Прошли мимо громадного, неизвестного географам хребта, который Пржевальский, отдавая дань великому землепроходцу, назвал хребтом Марко Поло и снял на карту его.

По удобному и пологому склону караван поднялся на перевал через этот хребет, лежащий на высоте около пяти тысяч метров, и скоро вышел в долину, расположенную между двух рек. Морозы еще держались, особенно цепко по ночам, а днем, когда пригревало солнце, в довольно глубоком снегу появлялись проталины, как бы обещающие недалекие уже весенние дни.

В горах одного из хребтов на севере Тибетского плато путники стали встречать разных животных — архаров, антилоп, зайцев, пищух-землероек, на которых с усердием охотились пестрые, необычного вида медведи.

Добыв одного из них и хорошенько его вблизи рассмотрев, Пржевальский видит, что открыл новый, еще не описанный вид. По величине этот медведь таков же, как и русский медведь, а голова светло-рыжая, грудь рыжевато-белая, от которой идет к холке широкая белая полоса. Бока бурые, ноги черные с белыми когтями, а задняя часть туловища темно-бурая с алым налетом. Разве только попугай может сравниться своими великолепными красками с этим красавцем!

Свою находку Пржевальский назвал «медведем-пищухоедом», или «медведем заоблачным», поскольку обитает он на всем пространстве нагорья, но в зоологию он пошел как тибетский медведь. Николай Михайлович тонко, наблюдательно описал повадки и образ жизни открытого зверя, Роборовский же сделал прекрасный рисунок для будущей книги.

А проводника пришлось изгнать из отряда. Караван поднялся на вершину горной гряды, а перевал через нее никто не мог отыскать. Проводник повел наугад дорогой трудной, проходящей то по склонам, а то по ущелью, снова вывел караван на горный гребень, потом спустил в небольшую болотистую долину, покрытую кочками, где верблюды и лошади поминутно падали и еле могли продвигаться. Когда же проводник объявил, что он «немного» заблудился, терпение Николая Михайловича лопнуло. Проводнику выдали на дорогу продукты и отпустили на все четыре стороны.

Положение, в которое попала теперь экспедиция, оказалось до крайности неприятным и трудным. Вокруг на многие сотни верст ни души, и идти куда — неизвестно. Охоты не было, и людям пришлось выдавать по паре пригоршней ячменя на брата. Верблюдам вспороли несколько вьючных седел ради соломы, которой они были набиты, — другую пищу невозможно было достать. Опасность над караваном нависла серьезная.

Отряд прошел насквозь всю долину, по-прежнему не встретив ни следа пребывания здесь человека, и стал преодолевать новый горный хребет.

Все это время Пржевальский непрерывно работал: снимал местность, наносил на карту реки, новые горы, определял высоту местности, описывал встреченных животных и найденные растения. Одно из них, чахлое, невидное, бережно взятое из-под грязи и снега, оказалось новым родом, неизвестным прежде ученым. Его назвали позже «пржевальскией тангутской».

Трудной, мучительной оказалась дорога через этот хребет. Она вилась мимо зазубренных скал, шла вдоль обрывов, обходила глубокие провалы, разломы. И наконец вышла к верховью Янцзы.

И снова обильные пастбища в широкой долине, стиснутой на горизонте рядами гор, снова многочисленные стада куланов, яков и антилоп. В какие же крайности бросала путешественников их походная жизнь! Жара и морозы, голод и изобилие пищи, низкие зеленые долины и высокогорные равнины, покрытые снегом, — все здесь, в срединном Тибете…

Как-то раз во время одной из бесконечно многих охот, преследуя раненого яка и выпуская пулю за пулей, Пржевальский обнаружил, что осталась лишь пара патронов. Огромное животное, словно бы почувствовав это, остановилось и повернулось к охотнику. Затем кинулось на него. Пржевальский хладнокровно послал в цель обе пули, но животное они не остановили. Безоружный стоял стрелок перед разъяренным животным. Что тут оставалось делать… Пржевальский достал из за пояса мохнатый ячий хвост, собираясь метнуть его в глаза, на мгновение ослепить, остановить и в это время нанести удар прикладом по голове. Хотя и понимал, конечно, прекрасно: неопасен такой удар яку, если и штуцерная пуля, посланная чуть под углом в череп, его не берет…

Еще смертельно опасный момент, запомнившийся на всю оставшуюся жизнь…

Як почему-то остановился, когда его и охотника разделяло несколько шагов, наклонил низко рога и стал глядеть в упор налитыми кровью глазами. Неизвестно, сколько ото продолжалось — минуту или две, но як перестал размахивать хвостом, поднял голову, и Пржевальский, поняв, что раздражение животного улеглось, принялся потихоньку отступать. Потом он пригнулся к земле и пополз, не спуская с яка настороженного взгляда.

Позже, вспоминая в деталях все случившееся на этой охоте — свой азарт, беспечность, из за которой он едва не погиб, Пржевальский дал себе слово не выходить из лагеря, не взяв запасную — как раз на такой случай — коробку патронов.

Мрачная перед ними лежала дорога… Не каждый из попавших сюда мог бы преодолеть все невзгоды, которые она уготовила в изобилии. Время от времени путешественникам попадались человеческие черепа, выбеленные песком и солнцем кости караванных животных. Однажды они увидели труп богомольца, объеденный воронами, грифами и волками. Никто не узнает о последних минутах безвестного странника… Тощая дорожная сума, посох, который никто уже не возьмет в руки, глиняная чашка, которая никогда не согреется рисом, мешочек с чаем… Скоро все заметут песком ветры пустыни…

Глядя на то, что осталось от человека, Пржевальский думал о превратностях судьбы в жизни странников, о тех лишениях, которые они неизбежно встречают в пути, и о том, что никто из них не знает, где кончится для него дорога…

А сам он? Разве он знает? Только об одном мечтает: чтобы дорога для него не кончалась и чтобы всегда приводила домой.

Переправившись по льду на другой берег притока Янцзы, они ступили на обширное плато, полого поднимавшееся к хребту, укрытому накидкой вечных снегов. Таила — самый высокий из всех встречных хребтов… Его тоже надо было пройти.

Все выше и выше шел караван. С трудом передвигались животные, и людям тоже каждый шаг давался с трудом. Шли по неведомо кем пробитой тропинке, покрытой льдом. Верблюды скользили, падали, и поднять их стоило немалых усилий. Пришлось посыпать тропу песком и мерзлой глиной.

Еще четыре верблюда остались лежать в снегу позади каравана. Окостенелыми, негнущимися на морозе пальцами снимали казаки с них вьюки… Пржевальский, превозмогая боль в обмороженных обеих руках, снова и снова брался во время съемок за потяжелевшую вдруг буссоль…

Спроси, что лучше, предпочтительнее — изнуряющее, испепеляющее солнце летней пустыни или ее морозные ветры — право же, не смог бы ответить… Летом мечтаешь о холоде, а зимой — о тепле… Вечно нам хочется того, чего у нас нет… Но какие же это жгучие крайности — пламень и лед — зной пустыни и стужа нагорья!

На пути к перевалу они впервые набрели на людей. Несколько всадников с пиками в руках пришпорили лошадей и поскакали навстречу. За поясом каждого был не то меч, не то сабля, за спиной — фитильное ружье.

Когда они подскакали ближе, Пржевальский увидел, что это были еграи — северотибетские кочевники, о которых издавна ходила дурная слава как о людях, промышлявших разбоем. Они торговали скотом, но и не упускали возможности облегчить караван, если он попадался на их пути. Еграи нарочно перекрывали дороги, ведущие в Лхасу, столицу Тибета, и обратно, устраивали засады на перевалах и поджидали торговцев и богомольцев.

Приблизившись и обнаружив странных людей, совершенно их не боявшихся, еграи спешились и попытались кое-как объясниться с помощью жестов: по-монгольски они не понимали. С большим интересом разглядывали они ружья казаков, оживленно споря при этом.

Получив несколько щепоток табаку, они вскочили на лошадей и вернулись к своим, поджидавшим поодаль, Нехорошее предчувствие запало в душу Николая Михайловича, и он приказал быть готовыми к любой неожиданности. Он верил своим предчувствиям.

В тот день, когда караван преодолел перевал через горы Таила, еграи появились в лагере русских, якобы желая продать им масло. Их было человек семнадцать, не менее. Зорко наблюдавший за ними Пржевальский увидел, как один из еграев украл нож, висевший на поясе Абдулы Юсупова. Юсупов тут же спохватился и стал требовать свой нож обратно. Похититель без лишних слов — да и какие уж тут слова, если люди не понимают друг друга — выхватил саблю и с размаху ударил ею Юсупова. Хорошо, клинок был дрянной и прорубил только шубу, руки не задев…