− Всё, Дан, я пошёл. К тебе клиент.
− Лиза! – позвал Дан и ту же настороженно спросил:− Ты увидел, что кто-то пришёл?
− Не-ет, ну что ты, − я скорчил наивную гримасу, − у меня теперь слух, как у ищейки. Слышишь: тук-тук по лестнице…
− Беги, Тоха, пока не поздно, пока не труп! Вали с нашего города навсегда, – он просвистел так противно, − всё равно найдут и мочканут. Лиза!
Меня задел клиент, протиснулся, сходя с лестницы, горячо извинился. Дедок, которого я видел давным-давно, лет пять назад, проковылял мимо меня, опираясь на неизменную палочку – мы с ним из одной команды. А дедок вроде живчик и помирать явно не собирается, судя по тому, как он бодренько общается с Даном, как трясущимися руками достаёт очередной смартфон, убитый повзрослевшим внуком… да уж. Как давно это было, когда я притащил к Дану Тонин айфон. Какие мы тогда были счастливые и даже не догадывались об этом.
Лиза помогла мне выйти. Я чересчур часто трынькал перед собой тросточкой, чтобы все видели, какой я навсегда слепой. Я видел, как жалеют меня соседи, они по моему, специально вышли на улицу посмотреть, кажется, они сторожили у подъездов, ждали у окон, когда я покажусь из дома быта. Надо притворяться слепым, раз уж вышел на всеобщее обозрение. Притворяться! Притворяться несчастным и дезориентированным, принимать помощь сострадальцев, пусть доведут до дома, хоть я и вижу подъезд. Я раньше-то выходил с мамой под руку, но впервые один. Только «слепота» могла меня спасти от неминуемой смерти. А вдруг меня выцеливают из какого-нибудь окна? Снайпер какой? Тогда надо стремительно гнать в подъезд. И я побежал… Плевать, что Лиза увидит, другие бегают же, паралимпицы, вот и я пробегусь. Мне казалось, что из окон, с деревьев, с крыши котельной меня взяли на мушку. Они везде и повсюду: осведомители, тайники, стукачи, ясновидящие… Дан своё получил, на всю жизнь, до конца дней. Получается и он, и Савва, − это я размышлял, вернувшись домой и запершись в ванной, ненавидели меня. Ну хоть бы кто-то сказал правду, спалил бы заказчика!
Чем дольше я находился в ванной, тем меньше хотелось выходить. Что-то невидимое, вязкое, накрывало меня, не давало успокоиться, просто сесть, как например вчера, и полистать детские книги под специальной лампой. Позвонила мама, огорошила, что переночует в Москве – она решила, кроме посольства зайти в консульство за документами насчёт меня, «обрадовала», что задержится: какая-то нелепая справка будет готова лишь завтра, а без неё никак, можно подумать, что справки сами себя готовят… Я запаниковал:
− В век высоких технологий какая-то справка?!
− Понимаю, Антоша, – безобразие. На том и стоят.
− Мама! Где ты остановишься?
− Не волнуйся. Я хостел сняла на ночь.
− Мама!
− Ну а что? Переночую.
К вечеру мне стало совсем не по себе. Я сел в ванну, в кармане зашуршало письмо Инны. Сейчас придут, найдут письмо и тогда точно прикончат – это улика против них. Нет! Я хочу жить! Жить долго и счастливо! Я сжёг письмо в пепельнице, а пепельницу разбил и растоптал. Я стал маниакально перемещаться по квартире и выть. А ночью я проснулся от звонка в дверь. Я подошёл к двери, посмотрел в глазок – стояли Инна и Баскервиль. Меня абсолютно не смутило, что вижу их на удивление чётко. Баскервиль держал пистолет. Значит, Инна тоже лгала: Баскервиль жив и пришёл меня добить. Я крадучись отошёл от двери, заперся в ванной, сел в ванну и задёрнул шторку, и почувствовал, что в квартиру вошли… Отлично, что я сжёг письмо, я ничего не знаю, ни о чём не догадываюсь. Они шарились, они что-то искали и угрожали мне последними словами… Они искали письмо! Я не знал, куда мне деться, я взял телефон, свет экрана больно ударил по глазам, очки куда-то запропостились. Я нашёл номер Староверова и решил ему всё написать. Но буквы на экране я не видел. Буквы плыли, но я писал, писал, чтобы потом смогли прочитать следователи, я всё ему высказал: он – убийца!
Староверов тоже оказался у меня под дверью. Но я хитрый. Я прятался в ванной. Рядом со мной притаились у двери Инна и Баскервиль. Тогда Староверов позвонил, карман завибрировал, я ответил – телефон-то в кармане.
− Не впущу и не надейтесь!
− Антоний! Впусти меня! – услышал я сразу из двух источников: из-за стены и с задержкой − из телефона…
Я вышел из укрытия – в квартире тихо. Я посмотрел в глазок и ничего не увидел, кроме тусклого света. Я не собирался пускать убийцу.
– Антоний! Я сейчас вызову МЧС и мы выломаем дверь! – сказали из-за двери и из телефона Староверов. Эхо… странное эхо…
Помирать – так с музыкой, я достал из кармана связку с ключами, отомкнул.
Глава одиннадцатая. Конец
Прошёл ровно год, как я позвонил Староверову. Я живу в старом добротном доме на улице Профессорская. Дом перестраивается и обустраивается, но внешне остаётся соцреалистической щитовой дачей – он как «Москвич», с которыми мы столкнулись: начинка новая, а из старого – кузов и редкие запчасти. Я, кстати, видел в сети тот зелёненький «Москвич» − он как игрушка. И дом мой, как игрушка, в доме жил писатель, семья обнищала и частично вымерла. Где-то здесь недалеко должна жить Тоня. Но я в центре, а она в лесу, на окраине; Профессорская − элитная улица. Рядом со мной, за непроглядным забором − потомки ковалера трёх орденов Славы, он был разведчиком в войну и брал языков, в посёлке он работал сторожем, сын его спился, а внучка вполне себе крикливая женщина. Соседи справа – так же как и Староверов выкупили участок, когда-то его хозяином был известный учёный, архитектор, там целый терем-теремок, тоже они реставраторов наняли, как и Староверов, теремок такой в патриархальном духе, с резными окошками и флюгером-петушком. Чиновничьи бонзы на Профессорской не живут, они прячутся в лесах и оврагах, ну и дороги асфальтовые к себе прокладывают – если в дремучем лесу вдруг асфальт – верный признак дворца – Староверов рассказал. Сам я редко выхожу с участка, только когда навещаем со Староверовым бабулю. Она держится бодрячком. Староверов организовал ей антенну, бабуля освоила скайп и общается с мамой и Антонио. Староверов отвозит меня в полицию, в УВД – я должен отмечаться ещё год. Дождусь погашения судимости и уеду к маме, может и раньше получится, а может и не уеду, или уеду и вернусь.
Когда я написал Староверову, он как раз был на Профессорской, он только-только купил дом, и жил-поживал, наслаждался – так он сказал. На самом деле, он очень занят, он – постоянная неутомимая деятельность, он – мозг всего, Мариарти мира рукописных и печатных копий. После нашей ссоры он полностью был погружён в свой бизнес. Эта дача – его третий скрипторий.
После разговора с Даном (он знал, что я всего боюсь, знал и специально пугал ещё больше!), у меня начались натуральные галлюцинации. Староверов утверждает, что никакие сообщения от меня не получал, просто мама позвонила и попросила меня проведать. Я, впустил Староверова и стал доказывать, что видел Инну и Баскервиля, они заходили в квартиру и искали письмо. Но ни в письмо, ни в оружие в руках Баскервиля Староверов не верил. Тогда я попросил найти в моём телефоне сообщение про бандероль. Староверов вместо копания в моём телефоне вызвал частного врача-психиатра, оказалось, что у меня был острый психоз – это бывает при шизофрении, а бывает и от сильных переживаний. Мне прописали таблетки. Я ни разу не пил таблетки, оставленные доктором на крайний случай – вдруг ещё кто-то придёт, но всегда держал их рядом, до сих пор держу. Поначалу в моё новое убежище ежедневно заезжал доктор и мы с ним беседовали. Староверов убедил меня: о даче никто не знает, но это невозможно в наше время, кому надо, узнают. Я не передаю Староверову мой разговор с Даном. Я рассказал ему не всё, не стал про Тоню. Я спросил о Владимире − Староверов красноречиво молчит в ответ. Но по-моему он не общается с Владимиром. Он не вспоминает ни о нём, ни о жене. Совсем недавно я случайно узнал, что он развёлся и переехал в Мирошев навсегда, иногда у него резко портится настроение, а на лице появляется маска ненависти. Я всё-таки склоняюсь, что Владимир заказал меня, причин я не то, что не знаю, а даже предположить не могу. Но вот Дан с Саввой согласились бросить меня на дороге. За что? Но не бросили по случайности, невнимательности Саввы. Что он подумал, когда понял, что не выаолнил просьбы и я сейчас поведу? Жаль, что я так был напуган, что не обращал на него внимания, только выполнял его команды как дрессированный пёс. Савва – это то, что нельзя было просчитать. Они хотели идеальное убийство, но Савва, как пишут в тырнетах, сломался. Наверное, я вызываю странные чувства у людей, от меня почему-то везде хотят избавиться. Сейчас я живу так – прошлого нет и не было. Надо забыть и спокойно жить, так мне советовал врач.
Полгода выполнял рекомендации врачей: глотал витамины, они приезжали с аппаратами, прямо на дому проводили процедуры и даже мини-операцию: ничего такого – просто луч, и я в него смотрел. Гимнастика в разных очках. Теперь я спокойно читаю, но в очках, пишу тоже в очках, каждый месяц мне меняют очки – зрение пока «гуляет», но амплитуда всё меньше. К весне я стал читать нормальные книги, почти не напрягаясь, к лету стал пробовать переписывать, я вернулся к знанию и книгам, и счастлив. Сложно начинать заново, втягиваться, я даже старославянский подзабыл, не понимал, но устав всегда со мной, устав − мой конёк. Староверов и уставом был недоволен, он требовал, ругался, но щадяще. Оказалось, что переписывание – лучшее лечение зрения, самая эффективная гимнастика. Я хорошо теперь вижу, вполне себе так. Мы много разговариваем со Староверовым, я осваиваю заставки, тренируюсь по расцвечиванию миниатюр – краски дорогие, натуральные. Читаю священные тексты с радостью. Но больше люблю нерелигиозные древнерусские памятники. Там такой абсолютно староверовский практицизм, а если перечитать внимательно – буквально культ капитализма, зря говорят, что наши предки жили в темноте, а в Европе была цивилизация – мы просто многого не знаем. Я не страдаю один абсолютно. Староверов заменяет всё общение с лихвой. Мне никогда с ним не скучно. А ему со мной. Мы что называется – команда. Я переписываю – и меня это успокаивает, я наслаждаюсь. Последние месяцы были подчинены уникальным рукописным копиям, ну – полурукописным, если начистоту. Староверов-то поторапливал – заказов очень много, но я и он уверены: дальше дела пойдут быстрее, я буду всё сноровистее и сноровистее. Деньги от реализации всего двух экземпляров ещё полностью погасили выплаты потерпевшим – по мнению Дана этого делать ни в коем случае было нельзя, получат все деньги и тогда прикончат. Но я не жду смерти. Если это Владимир, то ему теперь придётся прикончить и меня и отца, потому что если прикончить только меня – Староверов прикончит Владимира, совершит сыноубийство как Тарас Бульба. Ведь прикончил Баскервиля отец Саввы – мы с Инной так считаем, она заезжала в гости на правах бывшей начальницы. Она совсем не боялась Староверова и очаровала его.
Сознание, что мои книги в хороших руках, что они бесценны и нужны – вдохновляет, воодушевляет и примиряет с действительностью. Мне достаточно этой территории в восемнадцать соток. Я гуляю по ней. Я занимаюсь на турниках, бегаю вдоль забора, специально для меня – гравиевая дорожка, я много двигаюсь и живу как герои «Таинственного сада» − мама, когда я сейчас заново начинал читать, купила мне эту чудную детскую книжку.
Когда Староверов узнал, что я считал его виновником своих бед, он расхохотался:
− Да куда ты делся бы? Пожил бы как хотел лет до тридцати, а потом всё равно ко мне попросился. Каллиграфия – твоё призвание. А все твои страсти – ошибки молодости.
− Но не всем они так дорого обходятся.
− Уверяю тебя, Антоний, − серьёзно ответил Староверов, – всем. У других трагедия жизни растянута во времени, будет накрывать сожалениями постепенно, и, уверяю тебя, все, как и ты, теряют друзей. Навсегда теряют, а то и навечно. Тебя выкосило за три года. Или за два, а? А как ты любил этот мир… − Староверов растягивается в плетёном чеховском кресле и улыбается, он больше не меняет маски.