Я смотрю на него, на его лицо, наполовину скрытое тенью, и постепенно начинаю понимать:
– Вот почему ты судишь сердца людей, – выдыхаю я.
Война, порожденный людскими раздорами, – единственный Всадник, который по-настоящему понимает, что творится в этих сердцах.
Война смеется, откладывает точильный камень и меч в сторону.
– Все мои братья судят сердца людей, но… – он наклоняется ко мне: – …только я знаю, что в них таится. Я жил в них очень, очень долго, жена.
По спине вновь пробегает холодок. Взгляд Войны слишком напряжен, а его слова заставляют верить, что реальное отделено от непостижимого лишь тонким занавесом, и сейчас Всадник раздвигает его передо мной.
Повинуясь внезапному порыву, я придвигаюсь ближе к нему.
Он не знает ничего, кроме войны. До сих пор война была единственным смыслом его существования.
Я тянусь к Всаднику, обхватываю руками его руку. Я не знаю, что делаю, лишь замечаю, что мерцание татуировок на костяшках его пальцев похоже на пойманных в ладони светлячков.
Война поднимает на меня взгляд, его пальцы напрягаются.
– Если ты знаешь сердца людей, тогда ты должен знать и то, что большинство людей не хотят воевать, – говорю я, переплетая наши пальцы. Что я делаю?
Войны начинают короли и правительства, и только им известны причины, но воевать приходится солдатам.
– Ты уверена, Мириам? – Но на этот раз в голосе Войны звучит нежелание сражаться.
Провожу пальцем по его руке, обводя каждый светящийся символ.
– Уверена.
Я все еще понятия не имею, что делаю, но знаю, что Война не станет меня останавливать.
Он ждал этого прикосновения гораздо дольше, чем я.
Всадник следит за каждым моим движением, его глаза темны и глубоки, а сам он необычайно тих. Мой палец скользит по тыльной стороне его ладони, вверх по загорелому предплечью, касаясь кожи, о которой я запрещала себе даже думать. Я чувствую его мышцы. Мускулы, которые, насколько я помню, сформировались всего десятилетие назад.
– Жена, – голос Всадника стал хриплым от возбуждения, в глазах читается тысяча желаний. Он начинает склоняться ближе, будто в любую секунду может наброситься на меня.
Черт побери! Я ведь желаю ощутить, каково это, почувствовать, как бедра Войны прижимаются к моим, как его мощное тело накрывает мое…
Я тоже подаюсь к нему.
Почти забываю обо всем на свете.
А забыть нужно много. Слишком много. Я слышу крики сражающихся, вижу, как птицы кружат над завоеванными городами. Я помню тела – множество тел, усеявших километры дороги, и кровь на доспехах Войны. Отпускаю его руку. Война привлекательный и добрый, он спас мне жизнь, но как он сам сказал…
Я не такой, как ты. Никогда не забывай этого.
– Пожалуй, пора ложиться спать. – Я резко встаю.
Ты идиотка, Мириам. Подумать только, ты чуть было не переспала со Всадником.
Одиночество явно берет надо мной верх. Чувствую, как взгляд Всадника прожигает спину, пока я иду к своей постели. Как и в первое наше путешествие, мой тюфяк завален одеялами. Я бы лучше легла на циновку, которую постелил себе Война, просто чтобы доказать, что не нуждаюсь в роскоши. Однако учитывая, что всего пару секунд назад мы пожирали друг друга глазами, он может неправильно меня понять. А я сомневаюсь, что найду в себе силы снова отказать ему.
Я снимаю сапоги, Война гасит костер. Я жду, что он как-то прокомментирует произошедшее, – намекнет на большее, покажет разочарование, что я снова буквально ускользнула из его рук, но Всадник молчит. Это очень нервирует. В основном потому, что напоминает мне: как бы жесток Всадник ни был, он стратег. И наверняка знает, как играть со мной.
Вскоре после того, как укладываюсь я, ложится и он, как обычно, сняв рубаху. Я вижу, как его татуировки светятся в ночи.
– Тебе не нужно ложиться спать только потому, что сплю я, – напоминаю ему.