Глава 36
На этот раз, когда разбивают лагерь и ставят палатки, я обнаруживаю, что моей палатки нигде нет. Пропали и все мои вещи. Ясно, чьих рук это дело. Я врываюсь в шатер Войны.
– Где они? – гневно спрашиваю с порога.
Внутри полно всадников Фобоса, они рассматривают карту очередного городка, который предстоит разграбить. Искоса посматривают на меня.
Узейр, тот, что обвинил меня в убийстве их товарища в Эль-Арише, хмурится, а лицо Гуссейна, единственного из Фобосов, проявившего ко мне доброту, непроницаемо. Над ними возвышается зловещая фигура Войны. Сегодня он выглядит особенно лютым со своими наручами и обнаженной грудью, по которой вьются, тускло светясь, алые знаки.
– Жена, – черная подводка вокруг глаз Войны сегодня гуще обычного, и это делает его совсем другим.
– Где моя палатка? – спрашиваю я.
– Ты в ней стоишь.
Я суживаю глаза.
– Такого уговора не было.
– Я не торгуюсь со смертными, – говорит Война.
Обведя взглядом шатер, вижу лица всех всадников Войны. Понимание приходит внезапно. В Эль-Арише я выставила Всадника в невыгодном свете перед его воинами. Теперь он восстанавливает свой авторитет – за мой счет, разумеется.
Бесполезно что-то говорить сейчас, все равно не смогу его переубедить. Это очевидно – чего стоит только выражение его лица. Что бы я сейчас ни сказала, как бы ни настаивала, я буду выглядеть слабой, плаксой – а эти воины и так обо мне довольно низкого мнения.
Наградив Войну долгим выразительным взглядом, поворачиваюсь, чтобы уйти. Всадник может заставить меня делить с ним жилье, но не заставит сидеть тут в течение дня.
– О, Мириам, – окликает меня Всадник, когда я уже откидываю полог. – Еще одно: завтра мы отправляемся в бой, и ты едешь со мной.
На следующее утро я просыпаюсь от того, что Война покрывает поцелуями мое плечо. Шатер тускло освещен масляными лампами. Мы оба голые, он прижимается ко мне, и я чувствую, как он напряжен. Поцелуи спускаются ниже по моей руке.
Вот почему я боялась поселиться со Всадником. Как, скажите, одинокой девушке с этим бороться? На самом деле, мне этого страшно хочется, и лежащий рядом дьявол это прекрасно знает.
– Сдавайся, – шепчет он в ямку на моей шее. Я прижимаюсь к нему. – Сдавайся.
Он стонет, сжимая рукой мое бедро. Тяжело дыша, прислоняется к моей спине лбом.
– Сегодня я буду слишком отвлекаться, если стану представлять тебя, лежащей вот так, рядом со мной.
Он неохотно встает, и, хотя я ненавижу его – за то, кто он такой, и за то, что заставляет меня жить с собой, – но сейчас меня больше всего расстраивает то, что он ушел от меня. Разве так бывает, чтобы сердце и голова воевали друг с другом?
Мне просто необходимо вернуть свою палатку.
– Идем, жена, – говорит Война. – Пора готовиться к битве.
Напоминание отрезвляет. Сегодня снова погибнут люди. Сначала Иерусалим, потом Ашдод, за ним Эль-Ариш. Судя по перешептываниям, которые я слышала, сегодня ожидается штурм Порт-Саида. Ожесточенно тру лоб – я не готова к еще одному дню кровавой бойни.
В другом конце шатра Война натягивает черные штаны и черную рубаху. Одеяние Войны всегда одинаково и утром выглядит безукоризненно, как новое, каким бы изорванным и окровавленным не было накануне.
Я беру свои штаны и рубашку, далеко не такие чистые, и натягиваю их. Снова сажусь, чтобы зашнуровать ботинки, затем начинаю вооружаться, беру лук и колчан.
– Почему ты все еще позволяешь мне участвовать в сражениях? – спрашиваю я его, надевая колчан.
Мне и правда непонятно, чем он руководствуется. Всадник зашнуровывает кожаные поножи, но потом поднимает голову и задумчиво смотрит на меня.
– И в самом деле, почему? – словно в шутку переспрашивает он. – А ты бы предпочла, чтобы я, как любящий муж, приковал тебя к кровати?
– Только если сам останешься со мной, – отвечаю я, ни секунды не раздумывая. И говорю наполовину серьезно. Если бы этим я могла отвлечь Войну от битвы… но нет, тогда его армия и его мертвецы убивали бы вместо него.