– Что с ними случилось? – спрашивает Всадник.
О том, как умер отец, я ему уже рассказывала. Что касается мамы и сестры…
– Произошла авария.
Вода устремляется внутрь…
Я трогаю горло.
– Тогда я получила этот шрам.
Я не могу заставить себя говорить об этом.
Война перестает гладить меня по голове. Его пальцы скользят по моей шее и, нащупав шрам, замирают. Большим пальцем он нежно поглаживает кожу между моими ключицами. Я закрываю глаза.
– Мне очень жаль, жена, – говорит Всадник. – Твое горе стало для меня приобретением.
Я сдвигаю брови. Что за дикие вещи он говорит?!
– Что это значит? – спрашиваю я, открывая глаза.
Война губами касается моей кожи и прижимает меня к себе.
– День, в который ты получила этот шрам, это день, когда ты стала моей.
Некоторые места выглядят так, будто Апокалипсис их не коснулся.
Кажется, что некоторые деревушки, вроде той, в которую мы входим через два дня, остались на обочине, пока современный мир проносился мимо. В таких местах крестьяне до сих пор пасут скот на улице, собаки дикие, а дома глинобитные, как и тысячу лет назад. Эти селения или совсем не почувствовали удар Апокалипсиса, или пережили его гораздо легче, чем мой город.
Мы с Войной входим в рыбачью деревню – всего несколько улочек над Средиземным морем. Замечаем мужчин – они сидят у своих домов, лениво потягивая кофе, и курят самокрутки.
Я изумленно смотрю на них. Мы проходили с Войной через многие города, и все их посетили смерть и разруха. Но не эту деревню. Люди здесь наслаждаются этим днем, как и любым другим.
– Что ты собираешься с ними сделать? – спрашиваю я под стук копыт моей лошади.
– То же, что и всегда, жена.
От этих слов у меня сжимается сердце. Мне внезапно становится неудобно ехать рядом с Войной.
Мы привлекаем к себе все больше внимания. Впервые увидев Войну, я очень быстро поняла, кто передо мной. И мне интересно, понимают ли другие люди, кого они провожают опасливыми взглядами. А может быть, теперь просто никто не доверяет незнакомцам, особенно незнакомцам с гигантским мечом за спиной.
– Совсем не обязательно их убивать, ты же знаешь, – говорю я негромко. – Ты можешь просто пропустить это место. Просто взять и пропустить, черт возьми.
– Моя жена и ее мягкое сердце, – говорит Война. Звучит как комплимент. – Ты действительно этого хочешь? Чтобы я пощадил этих людей?
Он серьезно? Я всматриваюсь в его безжалостное лицо. Слушайте, а похоже, что так и есть.
– Да, хочу, – говорю я, едва осмеливаясь в это поверить.
Война смотрит на меня долгим взглядом, и я отвечаю на него, не обращая внимания на растущее количество зрителей. В конце концов он издает странный гортанный звук и снова сосредотачивается на дороге. Не знаю, что и думать. Сжимаю руками поводья. Момент страшного напряжения. Я все жду, что Война вытащит меч и скажет, что пошутил… но он этого не делает.
Вскоре деревня остается позади. Только тогда я выдыхаю. Однако я молчу до тех пор, пока она совсем не скрывается из виду.
– Ты их не убил, – говорю я, все еще не веря себе.
– Да, – соглашается Война. – Я не убивал. Это сделают мои мертвецы.
Под нашими ногами дрожит земля – не больше минуты, но вдруг я слышу крики у нас за спиной. И понимаю, что стало с деревней.