— Нет, не подниму я руку на старшего брата.
Молодой гридин опустил полог. Борис прислушался, шум и оживление в стане подтверждали слова отрока. Князь растерялся. Он попытался вскочить, но ноги не повиновались, закричать, но голос отказал. Степь затихала. Понял Борис, дружина покинула его, и заплакал, как не плакал уже давно, с тех пор как умерла мать.
Наступила ночь, полная тревог, сомнений. Борис долго не смыкал глаз, ворочался с боку на бок, стонал. Вошёл отрок. Князь спросил с надеждой:
— Не вернулась ли дружина?
— Нет, княже.
— Чу, — насторожился Борис и вскочил. — Слышишь?
Отрок прошептал испуганно:
— Никак, бродит кто-то. Не печенеги ли?
— Подай меч.
Отрок метнулся к оружию, но в шатёр ворвался Пут ша; следом Тальц и Еловит. Борис попятился, спросил тихо:
— Что замыслили, бояре?
Но те, выставив копья, молча приближались к нему.
— Кончаем, — прохрипел Путша и ударил Бориса.
— Убийцы окаянные! — закричал отрок.
Бояре оглянулись.
— Прикончим и его! — крикнул Еловит и вонзил в отрока копье. Тот упал.
Оттолкнул Путшу князь Борис, обливаясь кровью, выбежал в степь.
Почто стоим да смотрим? Окончим повеленное нам! — воскликнул Путша.
Обнажив мечи, Тальц с Еловитом догнали Бориса, рубили остервенело, пока Путша не остановил их:
— Будет, теперь завернём тело в шатёр да захороним, как угодно было князю Святополку.
В Переяславле и людном Киеве, в ближних сёлах и городках: Вышгороде, Василеве, Белгороде, Искоростене, на торгу ли, в церквах только и разговоров:
— Слыхал, Святополк Бориса убил!
— Братоубивец!
— Борис-то тихий был князь.
— Окаянный!
— Вестимо, окаянный!
Трудно людскую молву унять. Велел Святополк народу меды выставить, ин хуже, хмель совсем языки развязал.
В княжьих хоромах, как и при князе Владимире, что ни день, пируют от обеда и допоздна. Уже с полудня кличут горластые зазывалы гостей:
— Дружину старейшую, боярскую, князь Святополк кличет на званый обед!
Тех дважды не приглашать, торопятся в гридню, рассаживаются за дубовыми столами всяк на своём месте, как издавна повелось.