Парочка профессиональных критиков упомянула «Зеленый чай» в двух косвенных предложениях. Эти предложения я тоже носил с собой во внутреннем кармане.
Однажды мне позвонила знакомая, та самая, у которой я когда-то ел макароны с зеленым сыром.
— Я что-то не могу найти, — сказала она, — скажи, где искать? Я уже три раза перелистала всю газету.
Я назвал ей номер страницы. Через некоторое время она мне перезвонила, в ее голосе звучали нотки разочарования:
— Там всего одна фраза, к тому же они переврали твою фамилию.
Возможно, это своего рода цикл, через который суждено пройти всем. Вначале вам посвящают мимоходом одну фразу и перевирают при этом вашу фамилию, под конец все в точности повторяется. А тому, что происходит в середине, вообще трудно дать какое-либо определение. Это можно сравнить с вечеринкой у малознакомых людей, у которых вы засиделись допоздна, отчасти против своей воли. И после такой вечеринки вы наутро просыпаетесь в чужой гостиной.
— Сегодня снова в путь? — спросил карлик.
— Может быть, — сказал я, — все может быть.
Ребекка молча крошила свой маффин. Моя жена в эти минуты мастерила с глухонемыми психами кукол для кукольного театра. Она, одна из немногих психиатров дневного стационара, владела азбукой глухих.
— Вы куда ехать теперь? — снова спросил карлик.
— В сторону Канады.
— Канада — большой страна, — сказал карлик, — я там был, — большой и пустынный.
И он посмотрел на меня победоносно.
Лжец — это тот, кого вечно нет на месте. Меня уже очень давно не было на месте. Я уже давно исчез из жизни тех, кто меня знал, остались лишь мои фантазии, у которых случайно оказалась та же самая внешность, что и у меня, и этим, в общем, все сказано. Мне осталось только исчезнуть из собственной жизни. Последний трюк с исчезновением после всех моих многочисленных трюков с исчезновением, наверное, окажется сущим пустяком.
У карлика я купил себе в качестве талисмана монетку на веревочке. Она должна была меня защищать, не знаю только — от чего.
Ребекке я купил за двести долларов пальто — любой непредвзято настроенный суд присяжных, если такой только существует, подтвердил бы необходимость и оправданность этой траты.
В то утро, когда вышло объявление, позвонили сразу двенадцать человек. Все они назвали себя знатоками польско-еврейской кухни. Об этом я узнал от Сказочной Принцессы — с ней я связался из телефонной будки.
— В чем дело? — негодовала Сказочная Принцесса. — На автоответчике уйма сообщений от незнакомых людей, и все они уверяют, что звонят по объявлению.
Я вкратце объяснил ей, что собираюсь написать поваренную книгу и нуждаюсь в помощи знатоков.
— Почему ты никогда мне ничего не рассказываешь?
Ребекка сидела в машине с откидным верхом. Сейчас верх не был откинут. Она читала газету.
— Ты никогда ничего мне не рассказываешь. Я все должна вытягивать из тебя клещами. Я, черт побери, твоя жена и имею право знать, в чем дело.
— Как я могу сказать тебе, в чем дело, когда я сам этого не знаю? Как дела в психушке?
— Тебя это не касается. Почему ты мне раньше не сказал, что собираешься писать поваренную книгу? Почему ты никогда мне ничего не говоришь?
— Я собираюсь написать литературную поваренную книгу. Это будет сборник рецептов вперемежку с рассказами. Я еще должен подобрать для нее форму, например сентиментальный рассказ о штетле[4], а потом какой-нибудь рецепт. Я и сам пока ничего не знаю, понятия не имею.
— А что ты делаешь в Олбани, если тебе надо писать о польско-еврейской кухне? Ты можешь мне объяснить?
Ребекка помахала мне рукой. Я тоже помахал ей в ответ.
— Что я делаю в Олбани? Я ухожу от тебя.
— Что ты этим хочешь сказать? Ты уходишь от меня?
— То, что я сказал. Ухожу от тебя. Точнее я не могу это сформулировать.
[4] Штетл — еврейское поселение, местечко, городок.