— А потому что. Господи, неужели вы, черт вас побери, не можете понять, что все эти ваши мечты-разговоры — одно тунеядство, лень, плесень одна. Ты извини, я вот гляжу на тебя — ну дурак и дурак, другого даже слова не подберу!
Это было уж слишком.
— Простите, — сказал я. — Но мы не можем продолжать этот разговор, пока и я выскажусь о ваших умственных способностях. Надеюсь, вы не против?
И тут мой собеседник пошел пятнами.
— Знаешь что, милый! Ты бы все-таки не корчил из себя большего нахала, чем ты есть. Я ведь и разозлиться могу!
— Ну да?
— Да!
— Вот какое совпадение. И я могу. Причем, должен предупредить, что в гневе я страшен. Помню такой случай из своей тундровой жизни. Там у нас один боров был по кличке Официант… И он, скажем прямо… Вы уж извините, дальше я буду говорить только прямо. — Тут я искоса глянул на него и понял: еще одно последнее сказанье и — пишите письма! Но мне было наплевать. В душе моей уже отпечаталось прекрасное заявление об уходе. — Так вот, этот боров, этот хряк, этот кнур, можно сказать…
И вдруг к услышал тихое:
— Ладно, ладно. Кнур, хряк — какая разница. Только ты возьми на полтона ниже. Там же народ. Все слышно.
Ах, молодец старик! Сам дал такую течь и сам же ее законопатил! Интересно, старше он папы или моложе? А может, он просто щадит себя? Спохватился во время? Да, да, так и есть: быстро, привычным жестом, он сунул под язык таблетку. Мне стало жалко его. Сердце. Раз болит — значит, оно у него есть…
— Простите, — сказал я. — Бываю несдержан. Но ничего поделать не могу. Это у меня наследственный порок. У меня прапрапрадед был лихой шляхтич…
— Угу…
Начальник вдруг вынул расческу и, глядя в дверцу полированного шкафа, как в зеркало, стал причесываться, Я уже остыл, и мне стало неловко.
— Я пойду, пожалуй. Время, как говорится, деньги. У меня там станок гниет, да и у вас…
— Ничего. — Он продул расческу, спрятал ее в карман. — Ничего. Ты об этом не страдай. Мне по должности полагается работать с людьми. Вот я и работаю. Считай, что твоя смена на сегодня кончилась. — Он долго смотрел на меня и вдруг сказал: — Хочешь рюмку коньяку?
— Нет, что вы. Я на работе не пью.
— Молодец. Я б и не дал. Вообще-то я тоже не пью. Так, иногда.
— Расширяет сосуды?
— Расширяет. Кстати, меня зовут Федор Степанович. Но это — ладно. Давай все-таки вернемся к нашим делам. На чем мы с тобой остановились?
— Насколько я помню, на моей дурости.
— Брось, это же не со зла. У тебя вон, ты говоришь, всякие предки. Они бы сказали: «Ну экий ты какой, право»! Или что-нибудь в этом роде. А я человек простой. И родился в деревне, и вырос. Я что думаю, то и говорю: дурак — он и есть дурак. Ты не думай, это к тебе не относится. У меня вон тоже… Вот, полюбуйся.
Он вынул из кармана бумажник, а из бумажника цветную фотографию. На ней была джинсовая девица довольно нежных лет.
— А?
— У-у! — сказал я. — Дочь?
— Внучка. Тоже вот, понимаешь… И этот институт ей не годится, и тот не по ней. И думаешь, она глупая?
— Ах, напротив, напротив.
— Брось ты эту свою дурацкую манеру! Ты меня сбиваешь. Ну так вот… Слушай, а давай я тебя с ней познакомлю, а? Да я не к тому! И она за тебя, наверное, и не пойдет. Но, может, ты ее хоть отвлечешь как-то…
Интересно, от чего это ее надо отвлечь?
— Сожалею, — сказал я, — но у меня есть уже невеста.