Я сижу. Разглядываю журналы, слушаю, что говорят, и молчу.
Кто кого пересидит. Кто кого перемолчит. Страшно интересная игра.
Наконец папа сдается.
— Ну что там у тебя? Я слушаю.
— Почему меня не хотят оформлять?
— Спроси в отделе кадров.
— Ты им, наверное, что-то сказал?
— Конечно, сказал. Имею я право высказать свое мнение?
— А с моим мнением считаться не надо? Разве я тебе чужой?
— Что? — Папа повышает голос. — Может быть, ты хочешь, чтобы я за тебя похлопотал?
Ну и хитрец! Он хорошо знает, что всякое хлопотание мне поперек горла, поэтому и говорит. Ну что ж, я тоже буду хитрым.
— Да, я хочу, чтобы ты за меня похлопотал. Мне это необходимо.
— Ты что, серьезно?
— Да, я тебя очень прошу.
— Ага! Вот как. Ну хорошо. — Папа страшно злой. — Только имей в виду, мне не так просто будет совместить этот случай с тем, что я думал о тебе раньше. Мне почему-то казалось… А впрочем! Пойдем.
Мы вместе пришли в отдел кадров, и папа сказал:
— Кажется, в механическом у нас есть свободное место?
— Да, — сказал парень, — на третьей операции.
— Вот и оформляйте. Я беру этого молодца. Я за него ручаюсь…
— Но, Евгений Эдуардович, это же…
— Ничего, ничего, — сказал папа. — Пускай!
Что такое третья операция? Чем она отличается от первой или, допустим, двенадцатой?
В первый день меня привели к громадному вертикально-расточному станку, на котором работал какой-то парень огромного роста, с огромными руками и почти черным, всегда потным лицом.
— Тебя как зовут?
— Родион.
— А меня Шура.
— Александр?
— Ну да, Шура. Со школы? Долго ты тут не продержишься.
— Почему?
— А ты попробуй подними заготовку.