О даркнете она знала только, что там не прогуляешься с сайта на сайт, как в обычной сети, что все его соединения закрытые, с невидимым айпишником, и главное – всё это придумано, чтобы делать то, чего нельзя. В разных смыслах и в разной степени этого «нельзя» – от «поделиться пиратской книгой или фильмом» до «продать химию», «заказать босса» и «хакнуть Пентагон». Туда же молва поместила и мифический Тихий дом – омегу всех устремлений, астрал и нирвану, последний предел бытия, из которого нет пути назад.
Сказки, конечно, но в целом даркнет вполне оправдывал свое название – был самой настоящей темной изнанкой интернета, которая, как говорили, занимала не менее семидесяти его процентов. Саня даже удивлялась, что так мало: ей казалось, что во всяких таких местах должны обитать почти все, кого она видит на улицах, – вот эти, которые толкаются, матерятся и говорят водителям «начальник», и эти, которые сделаны из галстука и лаковых туфель, и эти, которые орут на ходу в воздух (ну то есть в гарнитуру): «Ваши проблемы!..» И уж конечно, бандюги, которые наделали всех этих делов, – они-то уж точно должны были обтяпывать их именно в даркнете. Всё сходится.
Саня всю ночь висела в сети, выискивая инфу по теме. Всякую дуристику про Тихий дом и тэ дэ она пропускала – ее интересовала матчасть, чтобы не выглядеть чайником перед Лёхой. Ну или чайницей… Под конец строки на белом айфонном прямоугольнике сплелись в лиловую пустоту, из которой как-то очень быстро сделалось утро. Сане казалось, что она поспала три минуты – и уже всё. (Не исключено, что так и было.)
Окей. Пора вставать и действовать. Арбайтен.
В глаза будто сыпанули осколков разбитого экрана – они еще и светились, не просто царапали. Руки-ноги категорически не хотели подниматься… не «не могли», а «не хотели», знала Саня и напомнила себе: папа. Который теперь призрак. И весь мир, который вот-вот будет того, если они построят этот свой великий ум. И Яна, которая теперь программа. И Сударыня. И Лёха. И Юля, которая хоть и живая, но почти как манекен. Юля…
Вдруг ужасно захотелось сгрести ее и… и всё-таки рассказать. Всё рассказать… ну, или что получится. Такие вещи не расскажешь сразу целиком, даже если захочешь. «Она должна знать, – понимала Саня, – и про папу, и про всё. Ну и что, что не поймет. Должна понять. А я должна рассказать так, чтобы поняла. Она ведь нужна мне, очень-очень нужна – именно такая, какая есть: красивенная, класснючая, очень взрослая и при этом почти как я…»
Вот и мотивация для вставания. Вот я и сделала это, сказала себе Саня, подняв свое утреннее тысячетонное тело с кровати. Вот я и смогла. Теперь глянуть в зеркало (да, девочка, пока ничего не изменилось, всё стабильно), потом в душ и к Юле. Или даже сразу к Юле, душ подождет. С Юлей можно и так. С ней можно как хочешь, вот что главное. Потому что она…
– Ма-ам!
– Приветик, – отозвался Юлин голос за стеной.
Какой-то совсем усталый, сдутый голос. Блин, ей-то сейчас каково, она же одна с этим всем, в чужом городе, в чужом доме, с папиным призраком, а это ведь тоже как вакуум, как Яна, только хуже, потому что он же папин…
– Мам! – крикнула Саня и влетела в ее комнату.
И набила синяк о шкаф.
– Что, Сань? – спросила старуха, стелившая постель. Видно было, что ей это нелегко.
Она казалась Юлей, если прищурить глаза. А если сделать нормально – получалась Юля, пропущенная через фильтр. Отфотожабленная Юля. Сморщенная, раздутая, перешарпленная…
И волосы у нее были не синие, а седые с голубизной.
– Да что случилось-то? – она бросила подушку и шагнула к Сане. – Забыла что-то? Уроки с утра?.. Иди, я там мюсли набрала…
У нее были глаза как царапины, обтянутые кожей. И голос как у Юли, если его пустить на колонки и выключить басы. Она, может, и не очень старая была, лет сорок или шестьдесят…
Секунду или две Саня стояла, передергиваясь, будто к ней подползал паук.
Потом кинулась к себе и захлопнула дверь, да еще и на замок зачем-то. Села на кровать, вытянув шею – так, что сама стала похожа на старуху, – и сидела, окаменев до самых зрачков; потом вскочила и стала бешено всовываться в одежду, не попадая в рукава, – чуть не порвала гольф, криво натянула колготки, мини, что-то еще там, – открыла дверь, прыгнула из комнаты прямо в ботинки, схватила пальто и, не зашнуровываясь, вылетела к чертям. То есть к лифту.
Уф-ф… Не встретила.
Куда теперь? – спрашивал ее лифт скрипучим голосом. Саня хотела наотмашь стукнуть его по кнопке «1», но почему-то не стукнула, а наоборот, придавила очень мягко, так, что кнопка даже не нажалась с первого раза.
– Вниз. И… наверно, к Лёхе.
Да. К Лёхе. Она выпрыгнула из лифта и неслась к нему, как внедорожник, сквозь мутный слякотный город, обляпываясь брызгами и обляпывая других.
– Ты дома? – орала она в телефон на бегу. – Сколько можно дрыхнуть? Через пять минут буду у тебя. Через! Пять! Минут!.. Работать надо! Арбайтен, говорю! А не только сны смотреть! Всё, давай, пока…
Она вызверилась на него и вчера, и сегодня за то, что он дядька. За то, что он не Лёха из ее жизни, а какая-то борода с мышцами и виноватым взглядом. За то, что им снились эти сны – или, может быть, даже один и тот же. С Лёхой хотелось… да чего уж там говорить, поздно ведь; а от дядьки, которого подсунули вместо Лёхи, от его взглядов и бороды хотелось сбежать, смыться, схорониться в уголочечке…
Ведь он не виноват, понимала Саня. И никто не виноват в том, что он уже не молодежь. Хоть естественным путем, хоть не. И Юля не виновата. Почему, когда нет молодости, – кажется, что человек уже какой-то не тот? Чужой? Почему в сказках все кащеи, бабки-ёжки и прочие – обязательно пенсионеры? И даже злая королева, которая «свет мой, зеркальце», – даже она, чтобы загнобить Белоснежку, стала старухой? То есть настоящей собой стала, перестала прикидываться? «Нет ничего порочнее старости» – всплыла фраза, слышанная в каком-то фильме[1]. Дебильная фраза. Неужели и в самом деле так?..
Лёха говорит, что ему кажется, будто он не взрослый. А может, это всем взрослым кажется, что они не взрослые? И этого просто не видно за их большими телами и лицами, которые у них почти как манекенные, хоть всё-таки и живые?.. И они хотели бы как раньше, но нельзя, не получается? Где, как, когда внутри человека вместо обычного ребенка заводится взрослый? И что такое этот взрослый? Что-то чужое, ненастоящее? Или просто это такой же, как я, ребенок, только запертый в большое тело так, что его оттуда не видно? Как у Лёхи?
– Так, работаем! Потом дожуешь! – строила его Саня, когда пришла.
И косилась в зеркало. Там было всё окей, кроме одного. По дороге она никак не могла дотумкать, что же она забыла дома-то, когда вылетала как психованная. Телефон? Флешку с файлами? Вроде всё на месте, но почему-то руки ныли, как бывает, когда что-то забудешь.
И только теперь поняла: накраситься. Она забыла навести красоту. И душ. И косметичку оставила…
[1] «Смерть в Венеции» (Примеч. авт.).