Московские стрельцы второй половины XVII – начала XVIII века. «Из самопалов стрелять ловки»: читать начало книги онлайн

Особую группу источников составляют документы фонда «Малороссийский приказ», среди которых – письма воевод, гетманов Украины, отписки стрелецких голов, документы о снабжении московских стрелецких приказов боеприпасами и кормовым жалованьем, указы, регулирующие порядок «годовой службы» на Украине московских стрельцов[35].

Источники, извлеченные из фонда «Приказ Оружейной палаты» – записные памяти, отписки, челобитные – дают информацию об источниках комплектования, условиях повышения по службе, наградах, взаимоотношениях и обязанностях стрелецких чинов, сведения о внеслужебной деятельности московских стрельцов, связанной с хозяйственными занятиями: торговлей, ремеслом, промыслами[36].

Большую ценность для работы представляют: 1) памятник русского законодательства XVII в. «Соборное Уложение» 1649 г.[37] Как основной правовой кодекс Московского государства «Соборное Уложение» отразило самые различные аспекты социального статуса московских стрельцов; 2) сборники документов «Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссиею»[38] и «Акты Московского государства»[39], издававшиеся в середине – втор. пол. XIX в. Содержание этих сборников составили документы, не вошедшие в архивные фонды и обнаруженные сотрудниками Археографической комиссии. Многие из актов напрямую относятся к истории московского стрелецкого корпуса; 3) сборник документов «Крестьянская война под предводительством Степана Разина»[40]. В сборник вошли документы, содержащие информацию о ротации московских стрелецких приказов, о контрпартизанских операциях и полевых сражениях с повстанцами, о моральном облике, стойкости и дисциплине стрельцов; 4) сборник документов «Восстание в Москве 1682 года»[41]. Документы этого сборника позволяют установить причины, побудившие московских стрельцов к участию в политическом противостоянии Нарышкиных и Милославских;

5) сборник документов «Восстание московских стрельцов. 1698 год»[42], в который вошли материалы следственного дела, позволяет сделать выводы о причинах, характере и масштабе последнего стрелецкого бунта.

Из опубликованных источников следует выделить записки современников – русских и иностранцев: Г. К. Котошихина[43], «Дневник» П. Гордона[44], а также старинные уставы русских войск, в том числе и переведенный Анисимом Михайловым «Устав ратных, пушечных и иных дел, до воинской науки относящихся»[45] и устав «Учение хитрости ратного строения пехотных людей»[46].

Очерк Котошихина «О России в царствование Алексея Михайловича» представляет собой отчет русского перебежчика, выполненный по заказу шведского правительства и содержит подробное описание государственной структуры России второй половины XVII в. Источник неоднократно публиковался, но подробное археографическое исследование текста было предпринято только в 2000 г. Г. А. Леонтьевой[47].

«Дневник» П. Гордона впервые был издан в России в виде перевода с немецкой копии английского оригинала[48], долгое время переиздавался и цитировался по этому изданию. В 2000 г. Д.Г. Федосов осуществил подробный перевод английского оригинала на русский язык и впервые издал весь «Дневник» полностью[49], исправив ошибки и неточности прежнего перевода.

«Устав…» Онисима Михайлова и «Учение хитрости ратного строения пехотных людей» являются сборниками переводов различных европейских полевых уставов нач. – середины XVII в.[50] Единственным исследователем этих памятников был П. П. Епифанов[51].

Вторую группу источников составляют вещественные источники из фондов ГИМ, музея-заповедника «Коломенское», музея «Палаты бояр Романовых в Зарядье»: предметы вооружения и снаряжения московских стрельцов, приказные, сотенные и десятские знамена и значки.

Глава 1

Проблема боеспособности московских стрельцов

Историографическая традиция рассматривала московских стрельцов в сравнении с солдатами «нового строя» и отдавала предпочтение именно солдатам. Стрельцам традиционно приписывалась «низкая боеспособность», но никаких критериев боеспособности не предлагалось, и сам термин никак не раскрывался. Из всех исследователей русского войска XVII в. только А. В. Чернов объяснил термин «боеспособность».

Историк считал, что «основное преимущество полков нового строя… состояло в их лучшей боеспособности»[52]. По его мнению, «полки нового строя явились новой, более совершенной организацией вооруженных сил Русского государства»[53]. Критерии, по которым была определена «лучшая боеспособность» солдат, и в чем именно заключалась «более совершенная организация», историк сформулировал через соответствие положения солдат определению термина «регулярная армия»: «Преимущества полков нового строя перед старой войсковой организацией состояли в том, что эти полки составляли постоянную вооруженную силу, имели постоянное военное устройство. Ратные люди этих полков проходили систематическое военное обучение и состояли на полном содержании государства. Следовательно, полки нового строя являлись регулярным войском»[54]. Московские стрельцы, с точки зрения историка, являлись всего лишь наиболее приближенной к царю разновидностью городовых стрельцов. Солдаты и стрельцы, по мнению Чернова, имели разную специализацию: «Солдаты предназначались для отражения внешней военной опасности, в том числе и для пограничной службы, стрельцы – для внутренней охраны государства»[55], «Рейтары, солдаты и др. набирались для полковой службы, стрельцы – для городовой и полицейской службы»[56].

Чернов рассматривал московских стрельцов, не разделяя собственно приказы, т. е. боевые части, от московской стрелецкой сословной корпорации, и допускал при этом очень сильные обобщения: «Стрелецкое войско не было однородным по своему составу. Занятия торговлей и промыслами приводили к значительному имущественному неравенству среди стрельцов. Наиболее богатая часть стрельцов сращивалась с верхушкой посадского населения и превращалась в опору правительства. Одновременно значительная часть стрельцов жила «государевым» жалованьем или пахала землю, для них мелкая торговля или ремесло являлись приработком…»[57]. На основе точки зрения Чернова Н. И. Павленко утверждал, что «стрелецкое войско отличалось низкой боеспособностью. Привязанные к своим торгам, промыслам и к семейному очагу, стрельцы крайне неохотно покидали столицу и выражали недовольство, если отлучки были продолжительными. Главная обязанность стрелецких полков – их в столице насчитывалось 20 – состояла в несении полицейских обязанностей: они обеспечивали порядок, выполняли карательную службу…»[58].

Термин «боеспособность/боеспособный» лингвисты раскрывают как «готовность войск к ведению боевых действий, способность выполнять боевые задачи» или как «пригодный, подготовленный к ведению боя»[59]. Готовность к ведению боевых действий и способность выполнять боевые задачи, согласно Чернову, находятся в прямой зависимости от таких критериев «регулярства», как: 1) «постоянное военное устройство», 2) «систематическое военное обучение», 3) «полное содержание за счет государства». Если подразделение соответствует всем трем критериям, то оно считается боеспособной частью регулярной армии. Указанные критерии «регулярства» и боеспособности предложены Черновым через призму военных реалий XVIII в. и под влиянием «антистрелецкой» историографии. Критерии боеспособности московских стрельцов, предложенные Черновым, основаны на фактах появления полков «нового строя» и участия стрельцов в политических конфликтах конца XVII в. Однобокость этой концепции очевидна. Можно доказать с помощью простого подбора фактов, что московские стрельцы полностью соответствовали предложенным

Черновым критериям и являлись боеспособными частями регулярной армии, т. к. московские приказы имели постоянное военное устройство задолго до солдат «нового строя», проходили систематическое военное обучение и находились на полном содержании государства, получая жалованье.

Для определения боеспособности московских стрелецких приказов во второй половине XVII – начале XVIII в. необходимо выявить, какие требования к боеспособности московских стрельцов существовали и предъявлялись со стороны современников, особенно царя и командования, найти и проанализировать факты индивидуальной и групповой регулярной профессиональной подготовки московских стрельцов во второй половине XVII – начале XVIII в., рассмотреть специфику обеспечения, комплектования и социальной защиты московских стрельцов во второй половине XVII – начале XVIII в. и установить, правомерно ли считать обнаруженные требования именно критериями боеспособности московских стрельцов.

1. Морально-этические и профессиональные требования современников

Требования, выдвигавшиеся современниками, прежде всего царем и его администрацией, к московским стрельцам, можно разделить на морально-этические и профессиональные. Информация о таких требованиях содержится в «наказах» и «наказных памятях» стрелецким офицерам – головам и сотникам, письмах царя Алексея Михайловича, воеводских «описках» и «расспросных речах» – официальных отчетах о битвах, победах и поражениях, народной публицистике и ряде других письменных источников.

1.1. Морально-этические требования

Морально-этические требования представляли собой следующий перечень:

а) Безусловная верность присяге вне зависимости от каких бы то ни было обстоятельств: «а новоприборных стрелцов приводить к вере в соборной церкви…»[60]. Это требование подразумевало верность присяге и царю, т. к. измена царю и нарушение присяги означало клятвопреступление по канонам православной веры. От московских стрельцов требовалась безусловная, слепая верность. Это требование сложилось под влиянием внутриполитических конфликтов в России XVII в.: городских восстаний, крестьянских бунтов и т. д., а также в условиях неодинаковой боеспособности и стойкости русской пехоты на полях сражений.

Например, во время Медного бунта 1662 г. московские стрельцы стали ударной силой в борьбе с восставшими. 25 июня 1662 г. события развивались стремительно и, как можно предполагать, во многом неожиданно. Толпа мятежников, разгромив дома бояр и купцов – разработчиков монетной реформы и советников царя, двинулась в Коломенское, где находился Алексей Михайлович с семьей. Телохранители царя и стрельцы Стремянного приказа в это время готовились оборонять семью царя в коломенском дворце. В Коломенское были стянуты практически все военные силы, которые удалось собрать, – несколько стрелецких приказов, солдатских и рейтарских полков. Патрик Гордон отмечал, что стрелецкие приказы, поднятые по тревоге и явившиеся к царю, не насчитывали штатной численности: «полки чрезвычайно слабого состава»[61]. К. В. Базилевич и В. И. Буганов объясняли неактивность стрельцов ранним часом восстания и плохой информированностью[62]. С первым утверждением трудно согласиться, московские стрельцы были профессиональными военными. В плохую осведомленность стрельцов относительно происходившего в Москве также трудно поверить, т. к. они были жителями этого города и не могли не знать о растущей напряженности. Приказы, не явившиеся в Коломенское, занимались подавлением восстания в самой Москве.

Когда восставшие возвратились в царскую усадьбу, то попали в засаду – стрельцы и солдаты с одной стороны, а рейтары с другой зажали бунтовщиков в «клещи». Алексей Михайлович хорошо рассчитал боевые порядки своих сил – безоговорочно верные ему стрельцы шли в бой первыми, а солдаты, которые к тому же сочувствовали восставшим (среди которых было много их братьев по оружию – солдат из полка Аггея Шепелева), находились в резерве, где могли не рисковать собой.

«Солдат гвардии или стрелец» – изображение московского стрельца из альбома иллюстраций к запискам австрийского посла Августина фон Мейерберга. (Малов А. В. Московские выборные полки солдатского строя в начальный период своей истории. 1656–1671 гг. М.: «Древлехранилище», 2006. С. 408–409.) Полный лист.

Не меньшую верность присяге московские стрельцы продемонстрировали во время крестьянской войны под руководством Степана Разина 1670-71 гг. Попавшие в плен к разницам после гибели сводного приказа головы В. Лопатина под Царицыным в 1671 г. многие московские стрельцы бежали из-под стражи. Часть беглецов погибла – их уничтожила погоня: «Да тот жа де вор Стенька привез с собою в гребцах камышенского воеводу Юфима Панова. И он де, Юфим, в Синбирску подговорил с собою 30 человек московских стрельцов и с ними ис Синбирска убежал. И ево, де, Юфима и стрельцов, догнав в Карсуни, Стенькины посылыцики порубили всех насмерть…»[63], но некоторым удалось достичь съезжей избы Белгородского разряда и рассказать о трагедии, случившейся с приказом И. Лопатина: «…их, стрельцов, велел он, Стенька, посажать в воду, и называл де, их стрелцов… мясниками: уже де нам от тех мясников, от московских стрельцов, житья не стало. А которые де московские стрельцы от ран и от иных болезней на Царицыне помирали, и их де у церкви божией не хоронили по ево Стенькину и попа Ондрееву приказу и исповедовать де тех больных людей при смерти не велели. И у многих де людей он, вор Стенька, у стрельцов и у ярыжек и которых людей оставливает у себя поневоле велит бороды брить догола…»[64]. Обращает на себя внимание унижение, которому разницы подвергли пленных стрельцов и ярыжек: «бороды брить догола». С точки зрения обычаев, религиозных и моральных норм России XVII в. «голая борода» или, как выразился протопоп Аввакум, «скобленый образ», были свидетельством нетрадиционной сексуальной ориентации либо, что еще хуже, отступничества от православной веры. После подробного расспроса беглецы были отправлены в Москву, где вернулись в состав своих прежних подразделений. Это было возможно, т. к. стрельцы выполнили главное условие своей присяги – продемонстрировали верность даже при угрозе смерти и бесчестья. И это не единственный пример верности московских стрельцов присяге[65]. Ранее, при штурме разницами Царицына, московские стрельцы до последнего оборонялись вместе с воеводой в одной из башен и предпочли смерть в бою позору плена. Когда восставшие ворвались в Астрахань, благодаря поддержке населения города, два московских стрелецких приказа, составлявшие часть гарнизона крепости, не сложили оружия и продолжали активно сопротивляться разницам, хотя шансов выжить у московских стрельцов не было никаких: «…астраханские служилые и всяких чинов люди город… и головы московских стрельцов Дмитрей Полуэхтов да Алексей Соловцов и московские стрельцы их приказов и астраханские служилые домовые люди, памятуя господа бога и христианскую веру и государево крестное целование, в том ему отказали…»[66]. Оба подразделения были уничтожены казаками до последнего человека и никогда не были сформированы снова. Погибшие при побеге и умершие в плену московские стрельцы, также не изменившие присяге и не перешедшие на сторону разинцев, получили посмертную награду[67], их семьи получили возможность ежемесячно получать кормовое жалованье из казны. Таким образом, под верностью присяге – крестному целованию – понималась непоколебимая верность долгу, невзирая на превратности судьбы.

От московских стрельцов часто требовалось выполнение задач, стоящих на грани морально-этических норм и закона. Подобные задачи требовали большой выдержки и дисциплины. Без безусловной верности царю и присяге выполнение таких приказов было бы невозможным. Например, в 1654 г. патриарх Никон распорядился собрать по Москве иконы «по образцу картин франкских и польских», выколоть иконам глаза и носить их по городу. Носить иконы должны были московские стрельцы[68]. В 1657 г. под Валуйками крымскими татарами был убит русский переводчик Г. Бельский. В качестве ответной акции наряд московских стрельцов был отправлен на Крымское подворье для взятия крымского посла под стражу. Посол Мухаммед-имелдеш со свитой оказал сопротивление, столкновение вылилось в штурм стрельцами резиденции посла, в ходе которого Мухаммед-имелдеш погиб[69]. Именно московским стрельцам поручалась охрана иностранных посольств. При этом послы и члены их свиты часто переступали правила проживания на своем подворье, что неминуемо вело к конфликтам с охраной. Случалось, стрельцы получали ранения и даже гибли во время драк, спровоцированных иностранцами: «В 1663 г. стрельцам, стоящим на карауле у Серпуховских ворот, пришлось вступить в схватку с группой немцев, отбивших лошадь у одного холопа. При задержании немцы пустили в ход шпаги и попытались скрыться. Дело дошло до стрельбы…»[70]. В 1678 г. стрелецкий караул подвергся нападению свиты английского посланника, причем один стрелец был убит[71]. От стрельцов требовалась большая выдержка, т. к. неосторожное действие по отношению к членам посольства могло спровоцировать серьезный международный скандал.

б) Стойкость на поле боя при любом варианте развития событий. В 1660 г. в битве под Полонкой (Ляховичами) русское войско потерпело поражение. Конные дворянские сотни и рейтарские эскадроны отступили, пехота – московские стрельцы и солдаты «нового строя» – была окружена польскими отрядами: «Поляки боярина нашего и воеводу князь Ивана Андреевича Хованского за ево беспутную дерзость, что он кинулся с двемя тысечи конных да с тремя приказы московскими противу двадцати тысечь и шел не строем, не успели и отыкатца, а конные выдали – побежали, а пеших лутчих людей побили з две тысечи человек, а конных малая часть побита, да Михайло Ознобишина (московского стрелецкого голову. —А.П.) убили ж…»[72]. Несмотря на отступление русской конницы с поля боя, приказы московских стрельцов долго отбивались от польской конницы за импровизированной засекой из поваленных деревьев: «Лишь пехота, в кучу сбившись, отступила в порядке на добрых полмили и в березняке неком, наподобие пасеки окопанном, остановившись со всякой амуницией и инфантерией, оборонялась. Урон она нам тут причинила больший, нежели в решающей битве… и много других воинов, как выстрелами, так и бердышами поразили…»[73]. Московские стрельцы и солдаты «нового строя», исчерпав средства к обороне, подвергаясь артиллерийскому обстрелу, выступили из засек и пошли на прорыв. Понеся большие потери, они сумели пробиться сквозь польские отряды и выйти к Полоцку, на соединение с конницей воеводы Хованского. Годом ранее, в битве при Конотопе, стойкость московских стрелецких приказов позволила воеводе Трубецкому свести результат сражения из стратегического поражения к тактическому[74].

Стойкость московских стрельцов во второй половине XVII в. воспринималась уже как некая непременная отличительная черта этих подразделений. Факты бегства стрельцов с поля боя не прослеживаются ни во время Тринадцатилетней войны, ни во время восстания Степана Разина, ни во время русско-турецких войн. Возможно, подобная традиция – «стоять до последнего» – родилась на полях сражений Тринадцатилетней войны, когда основной ударной силой противника была кавалерия, будь то польские и литовские гусары или татарские огланы. Русская поместная конница, пусть и усиленная рейтарскими эскадронами нового строя, придерживалась старинной степной тактики, при которой отступление серьезным грехом не считалось, поэтому в случае внезапного отхода конницы русская пехота должна была полагаться только на себя, никакой помощи ждать было неоткуда. Вражеская конница, способная догнать и изрубить беглецов, чужая, незнакомая местность, двойственное отношение местного населения, помимо присяги, религии и воспитания, являлись эффективными дисциплинирующими факторами. Стрелец, помышлявший о бегстве, понимал, что единственный способ выжить и победить – это держать строй, вести огонь и выполнять приказы командиров. Иначе беглеца почти неминуемо ждала смерть.

Судя по данным наказных памятей о выдаче хлеба и других продуктов увечных стрельцам, а также вдовам и матерям погибших стрельцов, такие меры социальной защиты предназначались только для тех, кто «крестного целования не позабыл», т. е. не бежал с поля боя или с похода, тем более не перешел на сторону противника[75]. Ранение или даже гибель при неудачном исходе боя, смерть в походе, в обороне или при осаде были равно почетны, т. к. в этом случае стрелец погибал «за други своя», как истинный защитник царя и веры.

[35] РГАДА. Ф. 229. Оп. 5. Д. 60, 70, 110, 111.

[36] РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Ч. 4. Д. 3590, 4182, 4125, 4246, 4224, 4394, 4562, 4657, 4681, 4971, 4313, 4737.

[37] Тихомиров М.Н. Соборное Уложение. М.: МГУ, 1961.

[38] Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссией. СПб., 1841-42. Т. 4.

[39] Акты Московского государства, изданные императорскою академиею наук под. ред. Д.Я. Самоквасова. Т. 3. Разрядный Приказ. Московский стол. 1660–1664. СПб, 1901.

[40] Крестьянская война под предводительством Степана Разина. Сб-ник док-тов. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1957. Т. 1–2.

[41] Восстание в Москве 1682 года. Сб-ник док-тов. М.: Наука, 1976.

[42] Восстание московских стрельцов. 1698 год. Сб-ник док-тов. М.: Наука, 1980.

[43] Котошихин Г. К. О России в царствование Алексея Михайловича. М.: РОССПЭН, 2000.

[44] Гордон П. Дневник 1677–1678. М.: Наука, 2005.

[45] Михайлов О. Устав ратных, пушечных и других дел, касающихся до воинской науки. М., 1607.

[46] Учение хитрости ратного строения пехотных людей. М., 1647.

[47] Леонтьева Г.А. Предисловие к изданию, комментарии // Котошихин Г. К. О России в царствование Алексея Михайловича. М.: РОССПЭН, 2000. С. 5; с. 195–239.

[48] Дневник генерала Патрика Гордона. М., 1892.

[49] Гордон П. Дневник 1635–1659. М.: Наука, 2000; Гордон П. Дневник 1659–1667. М.: Наука, 2002; Гордон П. Дневник 1677–1678. М.: Наука, 2005; Гордон П. Дневник 1684–1689. М.: Наука, 2009; Гордон П. Дневник 1690–1695. М.: Наука, 2014.

[50] Михайлов О. Устав ратных, пушечных и других дел, касающихся до воинской науки. М., 1607; Учение хитрости ратного строения пехотных людей. М., 1647.

[51] Епифанов П.П. Учение и хитрость ратного строения пехотных людей (из истории русской армии XVII в.).

[52] Чернов А. В. Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII вв. С. 77.

[53] Там же. С. 87.

[54] Там же.

[55] Там же. С. 92.

[56] Там же. С. 95.

[57] Там же. С. 92.

[58] Павленко Н. И. Петр Великий. М.: Молодая гвардия, 1992. С. 4.

[59] Ожегов С. И. Словарь Русского языка. М.: Русский язык, 1992. С. 59.

[60] Дополнения к Актам историческим, собранным и изданным Археографической комиссиею. СПб., 1855. Т. 5. С. 79–82.

[61] Гордон П. Дневник генерала Гордона. М., 1892. С. 235.

[62] Базилевич К. В. Денежная реформа царя Алексея Михайловича и восстание в Москве в 1662 г. С. 98; Буганов В.И. Московское восстание в 1662 г. С. 68.

[63] Крестьянская война под предводительством Степана Разина. Т. 1. С. 68–69.

[64] Там же. С. 30.

[65] Там же. С. 92–93.

[66] Там же. С. 37.

[67] РГАДА. Ф. 210. Оп. 24. Д. 201. Л. 1.

[68] Романов М.Ю. Стрельцы московские. М.: ГПИБ, 2004. С. 67.

[69] Файзов С. Ф. Письма ханов Ислам-Гирея III и Мухаммед-Гирея IV к царю Алексею Михайловичу и королю Яну Казимиру 1654–1658 гг. Крымско-татарская дипломатика в политическом контексте постпереяславского времени. М.: Гуманитарий, 2003. С. 8.

[70] Романов М.Ю. Указ. соч. С. 65.

[71] Там же.

[72] Царь Алексей Михайлович. Сочинения // Московия и Европа. М.: Фонд Сергея Дубова, 2000. С. 494.

[73] Записки Якуба Лося. Пер. В. С. Селивановой, прим. А.А. Васильева // Армии и битвы. 2008. № 10. С. 15.

[74] Бабулин И. Князь Семен Пожарский и Конотопская битва. 350 лет Конотопской битвы. СПб., 2009. С. 112.

[75] Дела Тайного приказа. Кн. 1 // Российская Историческая Библиотека. СПб., 1907. Т. 21. С. 123.