Не могу даже сказать, что я сердита.
Допрос сливается в одно смутное пятно. Он длится несколько часов; в какие-то моменты из этих часов я пью плохой кофе, воду, ем холодный сэндвич с индейкой и сыром. Я едва не засыпаю, потому что невероятно устала, и наконец онемение отпускает меня – и я начинаю чувствовать страх, такой сильный, что он ощущается словно постоянный холодный ветер, выстуживающий меня изнутри. Я знаю, что если новости и не распространились еще широко, то распространятся в течение нескольких часов и менее чем через сутки облетят весь мир. Этот непрерывный новостной цикл утоляет неукротимую жажду насилия и порождает тысячи новых добровольцев, желающих покарать меня.
Мои дети выставлены напоказ, уязвимы, и это моя вина.
Я продолжаю настаивать на том, что говорю чистую правду. Мне сообщают: есть свидетели, готовые поклясться, что меня видели в городе в тот день, когда пропала первая жертва. Оказывается, она тоже обедала в том кафе-пекарне, куда мы с Ланни заехали побаловать себя тортом после того, как мою дочь отстранили от занятий в школе. Я смутно вспоминаю ее – девушка, сидевшая в углу с планшетом, у нее еще была цветная татуировка. Но в тот момент я была сосредоточена только на своей дочери и на своих мелких проблемах.
По спине у меня пробегает дрожь от мысли, что после обеда в кафе-пекарне девушку никто не видел. Кто-то похитил ее прямо со стоянки – быть может, когда мы еще были в кафе, а может, сразу после того, как мы уехали.
«Тот, кто это сделал, – думаю я, – все время наблюдал за нами». Хуже того, он мог выслеживать нас, выслеживать меня, выжидать, пока я не окажусь поблизости от возможной жертвы, соответствующей его запросам, которую он легко может схватить. «Но все равно это был огромный риск, на который не пойдет какой-нибудь любитель, даже в маленьком городке, особенно в маленьком городке, где люди замечают все необычное. Похитить девушку среди бела дня…»
Какая-то мысль проносится у меня в голове, что-то очень важное, но я слишком устала, чтобы поймать эту мысль. Престер хочет, чтобы я снова изложила все с самого начала. Я описываю свою жизнь с момента бегства из Уичито. В подробностях рассказываю о каждом своем действии с того времени, как пропала первая девушка, до той минуты, когда в озере всплыла вторая. Пересказываю ему все, что могу вспомнить из разговора со своим бывшим мужем. Из всего этого ему не удается извлечь ничего полезного, но я стараюсь – и понимаю, что Престер видит мои старания.
Раздается стук в дверь, другой детектив опять приносит сэндвичи и газировку, и я беру их, Престер – тоже. Мы едим вместе, и он пытается затеять разговор в неофициальном тоне. Я не в настроении, к тому же распознаю́ в этом еще один следственный прием, а не подлинный интерес. Мы доедаем сэндвичи в молчании и уже готовы вернуться к допросу, когда в дверь снова стучат.
Престер, хмурясь, откидывается на спинку стула, и в комнату входит полицейский. Я не знаю его – он тоже афроамериканец, но намного моложе, чем Престер. Наверняка только что из колледжа, думаю я. Вошедший смотрит на меня, затем обращается к детективу:
– Извините, сэр. Дело получило неожиданное развитие. Полагаю, вам следует это услышать.
Престер, похоже, раздражен этой помехой, однако встает из-за стола и идет за полицейским.
Прежде чем дверь закрывается, я вижу, что по коридору мимо этой самой двери проводят человека. Я вижу его мельком, но успеваю понять, что это белый мужчина в наручниках, и мгновенно понимаю, что я знаю его – прежде, чем до меня доходит, кто это.
А когда доходит, я тяжело падаю на свой стул, сжимая полупустую банку кока-колы с такой силой, что тонкая жесть хрустит под моими пальцами.
Какого черта Сэм Кейд оказался здесь и в наручниках?
И где, черт побери, мои дети?
9
Дверь допросной, конечно же, заперта, и хотя я бью по ней кулаками и кричу, никто не отвечает… пока я не срываю голос и не сбиваю костяшки пальцев докрасна.
В конце концов дверь открывается, и Престер протискивается в узкую щель, чтобы не дать мне выскочить наружу. Я не соприкасаюсь с ним – просто отступаю на шаг и, тяжело дыша, хрипло рычу:
– Где мои дети?
– С ними всё в порядке, – заверяет он меня тихим успокаивающим голосом, закрывая за собой дверь. – Пожалуйста, мисс Проктор, присядьте. Присядьте, вы устали. Я расскажу все, что вам нужно знать.
Я снова сажусь на стул, напряженная и настороженная, сжимая руки в кулаки. Престер секунду смотрит на меня, потом тоже усаживается и подается вперед, упираясь локтями в стол.
– Итак, вы, должно быть, увидели, как некоторое время назад сюда привезли мистера Кейда.
Я киваю, неотрывно глядя ему в глаза. Мне отчаянно хочется хоть что-нибудь прочитать по его лицу.
– Он… Сэм что-то сделал с моими детьми?
Выражение лица Престера на миг делается мягче, но потом он снова собирается и качает головой:
– Нет, Гвен, ничего подобного. Они в полном порядке. С ними ничего не случилось. Могу предположить, что они слегка напуганы тем, что происходит вокруг них, и тем, что их привезли сюда.
– Тогда почему вы арестовали Сэма?
На этот раз Престер долго смотрит на меня, изучая. Я вдруг понимаю, что в руках он держит папку – другую, нежели та, что была у него прежде. Эта совсем новенькая, в яркой обложке, на ней нет даже наклейки с именем.
Детектив кладет ее на стол, но не открывает, лишь спрашивает:
– Что именно вы знаете о Сэме Кейде?