– Что вы участвовали в чем-то подобном.
– Я не участвовала!
– Непохоже на то.
– Хави…
– Давайте говорить начистоту, мисс Проктор. Когда с вас снимут все подозрения, то все будет круто. А до тех пор давайте сохранять дистанцию, ладно? И если хотите мой совет, уберите все стволы из дома и сдайте их на хранение в тир. Пусть полежат у нас, пока все это не закончится, и я смогу дать показания полиции, что у вас не было огнестрела. Я просто не хочу думать…
– Вы не хотите думать о том, что копы придут и обнаружат у меня дома маленький арсенал, – негромко довершаю я. – И о том, какой побочный вред это может нанести.
Хавьер медленно кивает. В его позе нет ни малейшей агрессии, но чувствуется внутренняя сила, та спокойная, мужественная сила, которая вызывает у меня желание поверить ему. Довериться ему.
Но я этого не делаю.
– Мое оружие останется при мне до тех пор, пока я не увижу распоряжение суда, приказывающее мне сдать его, – отвечаю я. Я не моргаю. Если он считает это проявлением агрессии, пусть будет так. В этот момент, в любой момент времени, я не могу позволить, чтобы меня сочли слабой. Не ради себя. У меня двое детей, и я в ответе за их жизни – жизни, которые постоянно под угрозой, постоянно в опасности. Я делаю все, что должна сделать, чтобы защитить их.
И я не отдам свое оружие.
Хавьер пожимает плечами. Этот жест говорит, что ему все равно, но медлительная печаль этого жеста свидетельствует об обратном. Он не прощается – просто поворачивается и идет к белому фургону, на котором приехал, к тому, на котором я собиралась бежать. Прежде чем я успеваю что-то сказать, Хавьер опускает окно и бросает мне расписку за «Джип». Он не говорит, что сделка расторгнута, но этого и не требуется.
Я вижу, как он уезжает прочь на большом грузовом фургоне, и держу в руке расписку; потом поворачиваюсь и ухожу в дом.
Здесь темно и тихо, и я бесшумно проверяю все, прежде чем включить сигнализацию. Дети привыкли к писку кнопок, и я не думаю, что это разбудит их… но когда я иду по коридору, чтобы посмотреть, как там Коннор, Ланни открывает дверь своей комнаты. Несколько секунд мы молча смотрим друг на друга в полумраке, потом она жестом приглашает меня войти и закрывает за нами дверь.
Моя дочь садится на кровать, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Я узнаю́ эту позу, хотя сама Ланни, возможно, нет. Я помню, как много раз заставала ее сидящей так в месяцы, последовавшие за моим освобождением после судебного заседания. Это защитная поза, хотя у Ланни она выглядит вполне естественной.
– Значит, они не заперли тебя снова, – говорит она.
– Я ничего не сделала, Ланни.
– В прошлый раз ты тоже ничего не сделала, – замечает она, и это истинная правда. – Ненавижу все это. Коннор испугался до полусмерти.
– Знаю, – отвечаю я. Опускаюсь на кровать, и Ланни поджимает пальцы ног, чтобы не касаться меня. Это немного ранит, но я чуть-чуть успокаиваюсь, когда кладу ладонь ей на колено и она не вздрагивает. – Солнышко, не буду лгать тебе. Твой отец знает, где мы. Я планировала увезти нас отсюда, но…
– Но теперь есть эта мертвая девушка, а полиция знает, кто мы такие, и мы не можем уехать, – договаривает она. Умная девочка. Ланни не моргает, но я вижу, что ее глаза блестят, словно от слёз. – Мне не следовало вообще говорить об этом. Если б я промолчала…
– Нет, милая. Ты всё сделала правильно, понимаешь? Даже не думай об этом.
– Если б я ничего не сказала, мы бы уже уехали, – упрямо продолжает она, перебивая меня. – Мы снова стали бы бездомными, но по крайней мере были бы в безопасности, и он не знал бы, где мы. Мама, если он знает…
Моя дочь умолкает, глаза ее блестят все сильнее, и вот уже слезы не помещаются под веками и катятся по ее щекам. Она не вытирает их. Я не уверена, что она вообще чувствует их.
– Он сделает тебе что-нибудь плохое, – слабо шепчет Ланни и сжимается в комок, упираясь лбом в колени.
Я придвигаюсь к ней ближе и обнимаю ее, мое дитя. Сейчас она вся представляет собой тугой ком из напряженных мышц, костей и го́ря и не расслабляется даже в моих объятиях. Я говорю ей, что все будет в порядке, но знаю, что Ланни не верит мне.
Наконец я оставляю ее – она все так же молчит, свернувшись в защитный узел, – и иду проверить, как там ее брат. Он выглядит спящим, но мне кажется, что на самом деле он не спит. Лицо у него бледное, под глазами легли темно-фиолетовые тени, словно следы давних синяков. Он невероятно устал.
Как и я.
Тихонько закрываю дверь, иду в свою комнату и проваливаюсь в пустой сон без сновидений. Безмолвие Стиллхауз-Лейк смыкается вокруг меня, словно озерная вода.
Утром в озере плавает труп еще одной девушки.
8
Я просыпаюсь от крика. Резко сажусь в постели и срываюсь с кровати еще до того, как успеваю осознать, что проснулась. Со сноровкой пожарника впрыгиваю с джинсы и натягиваю футболку, влезая в обувь уже по пути к двери. Выйдя из своей спальни, понимаю, что кричал не кто-то из моих детей. Двери их комнат тоже резко распахиваются. Ланни одета во фланелевый халат, взгляд у нее все еще сонный. Коннор в одних пижамных штанах, волосы с одной стороны головы торчат дыбом.