– И ты не хочешь, чтобы она вернулась? – спрашиваю я. – Я не имею в виду – сейчас. Я имею в виду… ну, когда-нибудь.
– Нет. Никогда. Она лгала нам.
– Все лгут, – возражаю я.
– Кто это тебе сказал?
– Я слышал, как Кеция так говорила – «все лгут».
– Она имела в виду – когда разговаривают с копами. А не со своими детьми. И не друг с другом.
«Но ты же только что солгала мне о том, куда ходила. А я солгал тебе о том, где взял то видео. Все действительно лгут. Так что сейчас ты лжешь об этом». Когда я об этом думаю, у меня начинает болеть голова. Я скучаю по маме. Скучаю по нормальному месту, где я мог бы чувствовать себя в безопасности.
Я скучаю по дому. По настоящему дому.
Я скучаю по маме.
Нет, не скучаю. Я не скучаю по маме. Она – лгунья, и она уехала, и я не собираюсь плакать об этом, потому что слезами ничего не исправишь, только сделаешь хуже. Папа сказал мне это однажды, и это правда, как и всё, что он мне говорит.
Я рад, что Ланни сделала что-то, от чего ей стало лучше. То время, которое я провожу с папиным телефоном, не делает меня счастливее; оно заставляет меня чувствовать что-то, но не совсем то. Я просто становлюсь не настолько одиноким. Не настолько запутавшимся.
Может быть, я просто не создан быть счастливым. Как и папа.
– Идем, – говорит мне Ланни, и я вслед за ней вхожу в дом. Бут следует за нами и запрыгивает на свою флисовую подстилку возле камина. Я глажу его по голове, и он лижет мою руку, а потом садится и смотрит в окно.
Хавьера нет дома. Ну, то есть я его сейчас нигде не вижу, это, наверное, не одно и то же, но мне это кажется странным. Ухожу в свою комнату и смотрю в окно. Хавьер во дворе, расхаживает около амбара и говорит по телефону. Похоже, разговор идет напряженный.
Я чувствую себя призраком. Как будто меня теперь никто не видит. Когда-то видела мама. Но Ланни по большей части смотрит на меня как на кого-то, кто просто занимает место. Она по-прежнему называет меня иногда МБЗ – Младший Брат-Зануда. Иногда в прямом смысле.
Но для папы я важен.
И хотя это глупо, я достаю из кармана телефон и гадаю, каково было бы услышать его голос.
После ужина, сидя в своей комнате и читая, подслушиваю разговор Ланни с Хавьером. Не то чтобы она говорила особо громко, и в другой раз я не обратил бы на нее внимания, но сейчас сестра говорит о папе. Полагаю, Хавьер и Кеция все еще пытаются провести с нами терапию. Мне не хочется говорить им, как долго моя сестра в прошлый раз сопротивлялась всем уговорам психолога сказать кому-нибудь что-нибудь. Она ни с кем не делится такими мыслями.
Ну, то есть это не совсем так. Она ни с кем не делится тем, что касается ее. А вот обо мне – говорит.
– …для меня это не так уж важно, – заявляет Ланни, когда я начинаю слушать и кладу книгу себе на грудь обложкой вверх. – Я имею в виду отца. Я никогда его особо не боялась. И он никогда по-настоящему обо мне не заботился. У него всегда на первом месте был Коннор. Отец нянчился с ним, когда уделял внимание вообще хоть кому-нибудь.
«Врушка», – думаю я. Мысли о папе пугают ее до судорог. А все остальное – то, что она сказала обо мне, – это тоже вранье, верно? Я не уверен. Мои воспоминания о папе какие-то странно расплывчатые, как будто я мог все это выдумать.
Может быть, воспоминания Ланни такие же.
Я не могу разобрать, что говорит Хавьер. Он сидит дальше и нарочно приглушает голос. Но я слышу ответ сестры:
– Он всегда был тихим, но с тех пор, как мы бросили свой дом, всё стало намного хуже. Он какой-то странный. Может быть, просто пытается как-то справиться с пережитым страхом или с тем, что нам теперь приходится жить в чужом доме… Не знаю. Коннор никому не говорит о том, что он чувствует. Он иногда может быть таким тихушником… ну, то есть действовать исподтишка. – Она смеется, но смех звучит невесело.
«Исподтишка. Она имеет в виду – как папа».
В это мгновение я ненавижу ее. Чистой, добела раскаленной ненавистью, от которой я задыхаюсь. «Это ты действуешь исподтишка. Сегодня ты тайно удрала за изгородь. Даже не смей так обо мне говорить!»
Я не люблю злиться. От этого меня охватывают холод и дрожь, и я хочу, чтобы она замолчала.
Но Ланни продолжает говорить:
– Коннор не виноват. Он всегда считал папу нормальным. Наверное, потому, что мама слишком боялась сказать ему правду – всю правду. Он достаточно большой, чтобы знать это. Папа – монстр. Я никогда не позволю Коннору подойти к нему близко.
Ланни говорит об этом так, как будто здесь она что-то решает. Но она не решает ничего.