Беседы в полумраке (СИ): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ты мне лучше скажи, что это за хмырь в моей спальне?

Они немного пообсуждали меня, причём каждая фраза начиналась словами: «Конечно, я понимаю, что о мёртвых плохо не говорят, но…», потом начали зевать так, что даже у меня свело скулы, и разошлись по комнатам. Жена удалилась к хмырю.

Я остался наедине с лампадой. Мягкий оранжевый свет заливал прихожую. У меня был диван, шкаф и тумбочка. Я встал и походил кругами по комнатушке, потом оглянулся в темень коридора и собрался выйти к своим. Как бы не так! Треснулся лбом о стекло и отскочил, словно мяч. Побившись о зеркало минут пять, я оставил эту затею.

Мне вдруг стало неимоверно скучно. Хотелось отправиться на прогулку по дому с изнаночной стороны зеркала, но только не ночью. Не спрашивайте, почему. Здешняя лампада горела по-другому, чем та, снаружи. И цвет пламени одинаковый, и запах масла, но чем-то они отличались. Моя была мрачнее. Этакое мертвенное сияние исходило от неё. Я открыл тумбочку и покопался в барахле. Неинтересно. Взял из шкафа книгу, попытался читать — дохлый номер. Если вы в теме, то поняли, о чём я.

Чтобы справиться со скукой, я стал летать. Притянулся медленно к потолку и оставил на пыльной лампочке отпечатки своих пальцев, как, бывало, делал в детстве (и за что получал по шее от родителей). Заглянул на антресоль — паутина. Фотоаппарат мой старый лежит в кофре, коробки какие-то. Везде хлам. Я снова улёгся на диван и попытался заснуть.

В ту ночь оно не скреблось.

Стылый полумрак и сизая дымка — вот что окружало меня, когда рассвело. А ещё ватная тишина. Огонёк лампады в туманном ореоле был похож на глаз. По моим расчётам было начало пятого. Кто там говорил, что за гранью нет времени? Ужасно хотелось есть. Я посмотрел сквозь стекло на свою квартиру, где лежали штабеля еды, побился немножко о зеркало и отправился исследовать местность. Было достаточно светло, хотя цвета казались поблёкшими и везде стелился не то дым, не то туман.

Прямо скажем, здесь было неуютно, и я знал, что ночевать вернусь к подножию зеркала. Моя зеркальная ловушка по планировке и мебели совпадала с квартирой, и даже барахло в шкафах соответствовало оригиналу, но всё барахло мира перестало меня интересовать. Меня швыряло из одного эмоционального состояния в другое, я то чувствовал свои руки и ноги, то не чувствовал, но хуже всего были моменты, когда я вновь осознавал, что со мной произошло.

Да, я периодически забывался, гуляя по комнате во всех направлениях, и мысли о хмыре в спальне перебивали все прочие, но раз или два в сутки накатывала такая тоска вперемешку с ужасом, что мне хотелось зажмуриться и вопить, отбиваясь кулаками от бесповоротного Свершения. Нет!!! Этого не могло случиться со мной! Это сон, это выдумка, это галлюцинация! Это не я. Я не мог умереть, дайте мне убежать от этого состояния, разбудите меня! И в полнейшей панике я начинал молотить по лицу самого себя, что было в моём положении пустым занятием — вблизи головы руки начинали отталкиваться, словно противоположный полюс магнита.

Я попытался взять себя за запястье, но ладонь пронзил слабый удар электрического тока. К себе нельзя было прикоснуться. Теоретически, коль скоро я дух, то мои руки должны легко проходить одна сквозь другую — но не тут-то было. Прочитанные мною книжные теории оказались неверны. Здесь действовали иные и очень жесткие законы физики, которые не изучаются в школах.

Сказать, что мне было одиноко — ничего не сказать. Мне хотелось выть. Я был бы рад любому человеческому общению, наверно, сейчас я даже хмырю пожал бы руку. Но я был обречён на вечное одиночество в зеркальной тюрьме.

— Тюрьма, — произнёс я.

Туманные пласты чуть заметно вздрогнули, и меня окатило волной страха. Я решил больше не разговаривать. Перебирая ногами, я поплыл над полом, желая попасть в кухню. В отражение кухни. Меня гнал голод, не отпускающий ни ночью, ни днём. Голод и жажда стали моими основными врагами, хуже них были только припадки ужаса. Я знал, что мой запас энергии не безграничен, но понятия не имел, как его возобновить. Угасать мне уже не хотелось, но смогу ли я принимать пищу, даже если найду её? Бывает ли для таких, как я, пища?

Дверь в ванную была приоткрыта, и я заглянул туда. Проклятый кафельный пол. Каждый, кто практиковал то же, что и я, не раз видел закрытое помещение с кафельным полом, откуда невозможно выбраться. Я шарахнулся прочь из ванной.

На кухне было пусто и безжизненно. Здесь царила чистота, но мне казалось, что я попал в глубокое прошлое, покрытое вековой пылью. Эта стеклянная голубая вазочка разбилась, когда мне было двадцать лет. Вот портрет моей первой жены в рамке, на стене фотография родителей. Вот кассетный магнитофон и мои любимые кассеты. Я сумел взять одну в руки, но поставить не рискнул — не сейчас.

Сейчас я ищу съестное. Холодильник — старенький «Полюс», отправленный на помойку в прошлом столетии, — я открыть не смог. Остатки еды, лежавшие на столе, давно засохли и покрылись плесенью. Тишь и запустение царили там… Роясь в буфете, я обнаружил початую бутылку сухого красного. Не задумываясь, могут ли мёртвые пить, я опустошил её из горла. Меня обожгло изнутри, и голод притупился.

В этот момент меня с такой силой потянуло обратно к зеркалу, что я бросил свои исследования и вернулся обратно. Это было не физическое притяжение, а настойчивое желание вернуться в безопасную прихожую, словно в глубине квартиры меня подстерегало что-то плохое.

Я встал перед зеркалом… и столкнулся лицом к лицу с женой. Она причёсывалась. С добрым утром, любимая.

========== Рассказ 8.4 ==========

Моё отражение наложилось на её. Я надеялся, что ей как минимум что-нибудь померещится и эта безбожница осенит себя крестным знамением, но супруга была надёжно защищена от потустороннего влияния своим непробиваемым материализмом. Она строила причёску, держа в зубах шпильки, и мычала мотивчик своей (и моей) молодости. Я со всей дури дал кулаком по зеркалу и вернулся на отражение дивана.

Мне хорошо была видна вся утренняя суета. Две хозяйки и три гостя вели себя так, словно удачно отпраздновали Новый Год или новоселье. На завтрак жрали то, что осталось от моих поминок. Мне тоже хотелось присоединиться, но сегодня муки голода были слабее. Не знаю, что я выпил вчера на кухне двадцатилетней давности, вино или его отражение, но оно реально помогло.

Гости уехали — все трое, включая хмыря. На «три дня» собирали ещё одну жрачку, но народу было меньше. Все заглядывали в зеркало, поправляя кто очки, кто причёску, и я ловил их мимолётные взгляды. Ещё по разу повторили, как мне там хорошо в загробном мире благодаря их молитвам и что я стопудово встретился с другими покойниками. Тёща вздохнула и выразила сожаление, что не знала заранее о моей смерти, а то передала бы со мной привет мужу.

Эти «приветы» — разговор особый. В детстве они меня особенно убивали: когда умер сосед, моя бабуля наклонилась над гробом и прокричала мертвецу в самое ухо, чтобы он не забыл передать привет дедуле. Я был сопливым сопляком и принял всё за чистую монету, так что когда через неделю меня по случаю каникул снарядили в гости к тётушке и велели передать ей привет, то я решил, что настал мой последний день, и устроил жуткую истерику. Ну да ладно, дело прошлое.

Потекли дни.

Жена взяла моду торчать дважды в день под иконами и бубнить по молитвослову. Это у неё называлось «читать» и было продиктовано заботой о моей душе — во многих людях вера в бога просыпается только после появления в доме трупака. Поскольку меня от её «чтения» тошнило (я не шучу), я стал уходить на это время в тёмную глубь отражённой квартиры, и до сих пор не могу с уверенностью сказать, явились ли мои рекогносцировки причиной дальнейших событий.

— Господи, помилуй, господи, помилуй, — монотонно гудела моя вдовушка таким голосом, что мне захотелось умереть второй раз, лишь бы этого не слышать.

Читай она на санскрите, думаю, реакция была бы той же: мне уже всё опротивело. Я взял в руку опустошённую бутылку, ставшую моим талисманом, и снялся с насиженного места. Ходить толком я так и не выучился, просто плыл и сучил ногами. После второго или третьего похода я ощутил потребность в каком-никаком оружии, и бутылка придавала мне уверенности. Эх, мне бы сюда мой верный десантный нож! Теперь я знаю, почему древних закапывали с оружием.

Мне понадобилась примерно минута, чтобы преодолеть коридор. В ванную с чёртовым кафелем я больше не заглядывал, зато мелочи типа трещин на стене привлекали меня с невероятной силой. Пришла мысль: как обидно, что я не могу этого записать и передать живым свой опыт! По иронии судьбы я всю жизнь изучал эзотерику, но все восточные практики как небо от земли отличались от того, что теперь испытывал я.

Про состояние бардо писали все кому не лень, но почему они ни слова не сказали об адской боли, которую испытывают большинство умерших в первые секунды? Мне повезло, повторяюсь — я проспал боль, но таких везунчиков единицы.

Почему они не пишут в своих книжках о чувстве оторванности, которое преследует всех после смерти? Эти мудрецы не понимают, каково сидеть в кругу родных, которые тебя не видят и не слышат! Ты рядом, для тебя всё по-прежнему, но они тебя игнорируют. Это хуже бойкота. Это, пожалуй, хуже всего. Я-то, ладно, старый хрыч, но что испытывают те, кто умер в молодости? Для них безразличие родных превращается в пытку. Дети считают, что мама их разлюбила, раз не хочет разговаривать. А мама их тупо не видит.