Твой единственный брат: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— В отпуск уехал, к бабке, матери своей, — неохотно ответил Генка. И повторил то странное слово: — Отлеживается.

Слово это он вычитал однажды в бабкином письме. Действительно, отец последние годы в отпуске отлеживается, уезжая к своей матери. И был-то не старый — такой, как Олифер. Но этот на месте не может усидеть, а отец, как писала бабка, никуда не выходит, ни с кем не встречается. Мать как-то кричала на него, что только в первые годы они вместе ездили в отпуск, и к морю, даже путешествовали по Средней Азии. «Ну куда все ушло, куда? — кричала мать. — В кого ты пошел? Отец-то у тебя каким был, а? Настоящий мужик, и в доме всегда порядок, и на работе». Деда по отцу Генка не помнил, он умер рано. Но говорили, что характером Генка пошел в него. Особенно упрямством. А отец, когда упоминали про деда, хмурился, вроде недолюбливал его. И еще, как говорили, дед любил уходить в тайгу. А отец по субботам пропадал на заводе, по воскресеньям выпивал, на Генкины просьбы сходить в лес не откликался. Генке казалось, что отец вообще его не замечает, только когда-то, еще перед школой, пытался заставить его все выполнять по режиму, особенно утреннюю зарядку. И чуть что — хватался за ремень, говорил, мол, «инженера из тебя уж наверняка не получится, а в меня отец это вбил. Вот и я в тебя что-нибудь разумное вколочу». Было, конечно, больно, но Генка не плакал, только все сильнее сопел.

— Он, наверно, мне…  чужой, — едва слышно сказал Генка.

— А ты знаешь, — вздохнул Олифер, — я своего отца чуть не за шпиона принимал. Он на заводе работал, а в свободное время все в лес уходил. У нас было много книг о природе. А в лесу, недалеко от поселка, стояла воинская часть. Мне и взбрело почему-то в башку, будто лесом он занимается для виду, а сам, наверно, все в части высматривает, подсчитывает пушки. С какой дурости я стал так думать — до сих пор не пойму. Наверно, всяких книжонок начитался или, может, оттого, что он был строг со мной? А ведь то, что я природой увлекся, даже три курса пединститута, окончил по этому профилю, — это его заслуга. Хотя, конечно, — вздохнул Олифер, — он об этом не узнал. Я в пятнадцать лет из дому удрал, а пока меня не было, — отец умер. И ничего уже не смогу ему сказать и прощения не смогу попросить… 

За спиной Олифера металась на скате крыши черная тень, словно привязанная к свету костра.

— Время у нас еще есть, — сказал Гудков, помолчав, — пусть плотина в деле побудет, посмотрим…  Я тебе про Кукуевку расскажу, вот уж где мы учудили… 

Олифер оживился.

— Кукуевка — это деревня такая в Приморье, в самой глуши. Летом только морем можно добраться, а зимой по зимнику. Я как раз институт бросил, надоело сидеть в городе, дела хотелось, природы. В Кукуевке я преподавал естествознание — ботанику. А с кадрами было плохо, так что еще преподавал и историю, и физкультуру. Восьмилетка у нас была, леспромхозовская. Народ лес заготавливал и браконьерничал. Тайга-то там богатая, рядом теплое море, вот зверья и развелось. Олень, кабан, коза дикая, медведь, рысь. Даже тигры. Ну и рыбы всякой хватало. И грибов, и ягод. Туда бы моего отца, а он, видишь ли, завод хотел построить… 

Браконьерам там было свободно: на весь поселок один милиционер и один рыбнадзоровец. Даже егеря-охотоведа не выделили: мол, по численности населения не положено, да и кто полезет в такую глушь? Но ведь лезли, разве в наш век техники преграды есть? На судах заходили, на вертолетах прилетали. Эти-то, правда, сами в тайгу не лезли, но зато местных нанимали, прямо на глазах портили людей подачками.

Ну вот…  Однажды милиционер обнаружил перед своим домом мешок в кровавых пятнах и записку: «Остальное найдешь в сарае такого-то, в левом углу под половицами». Буквы печатные, подпись — Т. З. Т. И точно, нашли в том сарае ляжку изюбра. С тех пор такие записки стали появляться часто. Подбрасывали их и браконьерам. Такого содержания: «Если сам не расскажешь, как в Голубой пади завалил козу, милиции станет известно, где прячешь карабин и боеприпасы». А это, сам понимаешь, грозило тюрьмой.

Олифер встал, походил по чердаку. Генка лежал на животе, внимательно слушал.

— Короче, развернулась настоящая война. Мы хотели, чтоб люди сами поняли, что плохо, а что хорошо. Мы — это я и мои ученики, многие из них — дети тех же самых браконьеров. Вот почему и не выдавали милиции, где спрятано оружие. Хотели, чтоб без насилия все было, по доброй вале. Конечно, кое-кто и в самом деле притих. Двух-трех посадили, кому-то пришлось уехать из поселка. Два года мы воевали, нас пытались выследить и расправиться… 

— А что такое Т. З. Т.? — перебил Генка.

— Тайные защитники тайги! — засмеялся Гудков. — У нас был свой штаб, система сигнализации, код. Мы собирались по ночам, разрабатывали операции, вели расследования и выносили приговоры. Видел бы ты, как ребята увлеклись. Ведь они знали все лазейки в сараях, все тайные тропки в тайге. Нас подозревали, за нами следили, но ничего сделать не могли. Но потом мне подбросили в кладовку дикого мяса. Я даже знаю — кто, но не было прямых доказательств. Пришлось уехать.

— И все? На этом все кончилось?

— А что еще может быть? Я уехал… 

— А ребятам вы писали?

— Да нет, как-то не до того было, другие заботы пришли… 

Олифер мог бы сказать, что в него и стреляли, что к тому времени у него наладилась переписка с будущей женой, с которой познакомился в отпуске. Но не стал этого говорить, иначе повисало невысказанным грузом другое: что он к тому времени порядком устал играть в сыщиков, что сам уже мало толку видел во всем этом, если только дети защищают тайгу, а взрослым (или потому, что народ там жил тяжелый, со староверческим уклоном?) все равно. Не дано было Гудкову расшатать тот допотопный уклад. Так что — признаваться в этом пацану?

— Ладно. Пойдем-ка дела вершить, — поднялся он.

Они спустились.

— Слушай, — сказал Олифер, — и почему ты все свои запасы собрал на чердаке? Ведь дрова можно держать в доме. Да и лом тут зачем?

— Это…  если дом поплывет, — неохотно ответил Генка.

— Что ж — и ты с ним?

Генка промолчал, и Олифер понял — поплывет и он. Под парусами высокой крыши.

С банькой им пришлось помучиться. Бревна были пригнаны плотно, к тому же набухли и отрывались друг от друга неохотно. Олифер орудовал ломом, а Генка — длинной жердью, которую Гудков называл чудно́ — вага. Бревна они перекатывали к берегу, связывали попарно. Нашлась и проволока — целый моток тонкой, стальной, в легком налете ржавчины.

Каждую пару бревен сбрасывали в воду, в затишек, образованный плотиной из кольев. Связки постепенно выстраивались в цепь, верхний конец которой закрепили проволокой, в несколько ниток, за крепкий карагач, росший на берегу против плотины. Постепенно цепочка из бревен вытянулась вдоль берега, ушла за дом, до остатков баньки из четырех угловых столбов, глубоко врытых в землю. За них-то и закрепили нижний конец цепи. Работали в воде, уже не замечая холода, ливня. Иногда, правда, Гудков гонял Генку на чердак греться. А тот успевал еще проверить закидушки, нанизать улов на кукан.

— Вот вам, сударь, и бандаж готов, — наконец удовлетворенно сказав Олифер, подойдя к дому и хлопнув по стене, — теперь ваши кишочки долго будут в сохранности.

Гудков от этих своих слов и сам пришел в умиление. Ему давно уже не доводилось делать что-либо с таким удовольствием, как сегодня. Хотя дело-то, кажется, зряшное. И все же удовлетворение было. Пожалуй, как в Кукуевке, когда он видел лица своих учеников и направлял их дела.

Довольный Генка сварил на ужин тройную уху из плетей и косаток, а последнюю закладку сделал из коньков и чебаков, пойманных днем. По чердаку плыл густой аромат рыбы, перца и лука, лаврового листа и молодой картошки, нашедшейся в объемистом рюкзаке Олифера. И вроде дождь притих, не слышно было глухих всплесков у берега, когда они, наевшись, лежали у железного листа, где в центре, словно жарки в темной чаще, рдели распавшиеся угольки.