Твой единственный брат: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Да тут Ташкент! — воскликнул гость, плотно прикрыв дверцу. — Ух и околел я, думал, — все, хана. Ты уж извини, человече, что ворвался так нежданно. Я сам мирный, а ты — если простой рыбак, то и хорошо.

Генка не встал, даже не присел на постели. Ему важно было показать, что приход незнакомца не напугал его. Все так же грубовато сказал:

— В том углу брезент и сено.

— А звать меня Олифер Гудков, — сказал гость, расстелив брезент по другую сторону костра и переодеваясь в сухое. Вздохнул и повторил: — Олифер Гудков. Да, вот такое имя. — И принялся развешивать мокрую одежду по стропилам.

— Геннадий, — буркнул Генка.

Запахло мокрой землей, сразу пропал аромат сухого, уже с пылью, сена. Гудков еще что-то бормотал, но Генка не вслушивался. Незваный сосед ему мешал. Как-то тесно стало на чердаке, неуютно. А тут еще ударило в воду под самым берегом у дома. Генка нахмурился. Эти удары, глухие всплески, словно в воду рухнуло что-то громоздкое, раздавались все чаще. Четвертые сутки продолжался, не утихая ни на час, ливень. Берег обваливался… 

Разбудили Олифера тяжелый топот и мелкие холодные брызги. Он открыл глаза, скосил их вслед задникам сапог, растаявшим в полутьме чердака за печной трубой. Затем что-то зашуршало там, словно зерно посыпалось. Гудков поежился, торопливо прикрыл глаза, когда сапоги вновь прогрохотали у его головы.

Когда дверца чердака захлопнулась, Олифер подскочил, торопливо пробежал за печную трубу. Что тут шуршит? Это был песок. Гудков потыкал в него пальцем, оставив влажные ямки. Сквозь чердачное оконце едва сочился мутный рассвет, и трудно было что-либо разглядеть, но по неясным очертаниям Олифер догадался, что песок в этой части чердака — везде. Он зарыл ладонь в один из невидимых бугорков, и песок потек из руки — сухой, щекочущий. Олифер вспомнил голос хозяина чердака: со старческим дребезжанием на некоторых звуках, словно простуженный, и в то же время моментами высокий, чистый. Такой же странный голос, как и этот песок на чердаке. «Мыть он его, что ли, собрался, золото искать?».

Олифер стал одеваться. Да, очень все это странно. Глушь, заброшенный дом, песок, непонятный мужик…  Даже чаю ночью не предложил. Гудков всякое перевидал за свои сорок лет, но не потерял еще любознательности. Жизнь вел в основном походную, числил себя в здоровых и остепеняться пока не намечал. И все же предпочитал не попадать в рискованные ситуации. Это раньше, по молодости, пока дурь в голове была, мог не беречь себя в спорах, встревал во все, пытался доказать. Теперь не то. Теперь, как часто повторял он сам себе, на все плевать, только ходить и смотреть, ходить и смотреть, и пусть не мешают. Жизнь прекрасна, если тебя не задевают. А тут ситуация вроде неприятная, лучше, наверно, уйти. Но пока его никто не задевал, а любопытство проснулось.

И было от чего. В полутьме Гудков разглядел полку (длинная и широкая доска на рейках в изголовье постели), посуду на ней, книги, буханку хлеба в целлофане, чай в жестянке, консервные банки, мешочек с крупой. Даже какая-то картинка пришпилена над полкой. На полке все расставлено аккуратно. На широкой балке, огибающей чердак, — ровная пирамида напиленных и наколотых коротких поленьев. Эта основательность, аккуратность не вязалась с предположением, что здесь поселился выживший из ума искатель кладов. Но зачем жить на чердаке в наше-то время? Что в глуши — это Олифер еще как-то мог объяснить, самого временами тянуло бросить все и жить в одиночестве. Только почему не в доме, если он есть?..

Олифер накинул плащ, спустился вниз. Утро показалось светлым, хотя все так же безостановочно мутным потоком падал ливень. Гудков пристроился было за ближайшим углом дома, но, увидев неподалеку, за старым маленьким срубом без крыши, неясную шевелящуюся тень, подхватился и зашагал под прикрытие тальника, к бывшему огороду.

Потом вернулся к дому, пытаясь определить, туда ли он попал, куда хотел. Если туда, то здесь должны были стоять четыре дома, а ниже по течению протоки — еще шесть. Он долго оглядывался, стоя на самом краю берега. Дом слева — один. Странно…  Тогда, десять лет назад, никакого одинокого дома тут не было, только те: четыре и шесть. В одном из них жили его давние знакомые. Все это вместе называлось отделением совхоза. Центральная усадьба была отсюда за двенадцать километров, у начала большой протоки.

Теперь Олифер внимательнее присмотрелся к дому, приютившему его. Кажется, похож. В таком доме жила семья — муж, жена и взрослая дочь! Его знакомые даже пытались женить Олифера на ней. Но Гудкову это было ни к чему. Потому и уехал он из родного города, что хотел быть подальше от жены, которой по суду достался пятилетний сын. А дом…  Похож, очень похож. Ну да, крыша выделялась — слишком высоко вознесен конек, отчего дом казался гордым, первым парнем на деревне. Да и стоял повыше других, на бугорке, и от берега дальше. Но теперь он на самом краю, над водой. А где же другие?..

Он начинал понимать. Значит, сбылось то, о чем он предупреждал. Говорил же им, что зря здесь дома построили. Тут ведь песок, сплошной песочек под ногами, до самой преисподней. А если где и перемешан с глиной, так глина — мыло, в воде враз распускается. Вот и вышла боком дурость людская… 

Что ж тогда здесь этот сумасшедший делает? Может, у него тут могила родная, бросить не может?…  Фу ты… 

Олифер подошел к дому с той стороны, что была ближе к воде, и остановился. Прямо под ногами чернел обрыв, а внизу, всего-то с полметра от края, крутясь и зло выстреливая тысячами сосков навстречу струям дождя, несся грязно-желтый поток. До дома ему оставалось всего ничего. А потом…  Что ж, иного и быть не может. Да, а как же этот псих? Олифер только теперь понял, зачем его не очень-то гостеприимный хозяин таскал на чердак песок. Но это же полная дурость! При таком наводнении — пустая трата времени. Тут хоть несколько тонн загрузи на чердак, — не удержишь. Да и зачем? Ради чего? Чтобы жить вдали от людей, да еще на чердаке? Гудкову стало жутковато, опять появилось беспокойство. Надо уходить отсюда.

Олифер вернулся на чердак.

На железном листе горел небольшой костер, а над ним на черном крюке пыхтел чайник. Против дверцы, на свету, стоял большой чурбак, накрытый газетой. По бокам этого походного стола — два чурбака поменьше.

Когда под утро с берега вновь донесся глухой всплеск, Генка уже не мог спать. Он в который раз представил себе, как большой кусок глины погружается в воду, в быстрое течение, как по крыше потоком катится ливень, как повсюду пухнут протоки, сливаются, заливают и смывают острова, и вот уже река без берегов мчится черной массой, и лишь его дом, затерянный на крошечном островке, пока еще стоит, ждет его, а он на маленькой лодке пробивается сквозь дождь, выгребая против быстрого течения, чтобы спасти дом. Совсем немного осталось до островка, а дом уже накренился. От весел руки словно каменные. И вода горой встает… 

Генка лежал и чувствовал, как все больше охватывает его враждебность к незваному гостю, здоровому мужику, который наверняка не захочет помочь. Ведь жили же здесь люди, семьями жили, но все бросили, ушли или уехали. А их было много, ведь еще в прошлом году, когда Генка обнаружил это место, здесь стояли три пустых дома. Сколько ж это было людей, которые могли спасти все дома, но не сделали этого? А теперь остался один-единственный… 

Генка откинул одеяло, натянул сапоги, вспомнил почему-то, как отец кричал на него, когда он в прихожей надевал ботинки, сидя на полу («Мужчина должен обуваться стоя, по-солдатски, быстро!»). Накинул плащ с капюшоном и стал спускаться по лестнице, перебросив через плечо мешки. Дождь тотчас хлестнул по голым ногам выше голенищ, скользкие мокрые перекладины едва не ушли из ладоней, подошвы поплыли по старым отполированным деревяшкам. Генка замер, прижавшись к лестнице, перевал дух. Дальше спускался осторожно.

За банькой — небольшим бревенчатым срубом, уже без крыши, — влево к старым карагачам, сейчас едва темневшим за плотной завесой дождя, уходил прямоугольник бывшего огорода, густо заросшего репейником, лебедой и молодыми побегами тальника. На задах баньки, среди ржавых консервных банок, пружин автомобильного сиденья и прочего хлама, и дальше, за этой свалкой, — между огородом и протокой — буйно тянулся вверх густой и высокий тальник, танцевавший тысячами серебристых листочков под капельным перезвоном дождя. Это место Генка облюбовал еще в прошлом году, когда перебрался сюда. И в дождь с тех пор всегда переносил закидушки поближе к тальникам. Ему казалось, что серебряные, словно рыбки, узенькие листики танцуют, включаясь в ритм, который задают капли, выбивавшие то быструю, то замедленную мелодию на брезентовом капюшоне прямо над головой. Он сидел на чурбачке нахохлившись, держа на указательном пальце чуткую струну лески, и слушал, и все сильнее ощущал, как танец листьев, ритм капель перетекают в него, в его голову. По крови, по телу, ногам и рукам, сквозь пальцы уходят в леску, а по ней дальше в воду, вглубь, во все живущее там, под пляшущей поверхностью реки…  Когда начинались летние дожди, Генка старался уехать на рыбалку. В июне, июле — в дожди, короткие, теплые, светлые — и рыба клевала лучше, и виделось дальше. Но вторую половину августа, памятуя август прошлого года, Генка ждал со страхом. И все повторилось. Или почти все… 

Он постоял немного за банькой. Листья беспорядочно бились под дождем, а холод все сильнее проникал под плащ. Генка вздохнул, разложил мешки и взялся за лопату, прислоненную к срубу. Начинался третий день.

Он перетаскал на чердак несколько мешков песка, нарочно грохоча сапогами, пока не обнаружил, что гость куда-то исчез. Рюкзак, правда, остался. И это неожиданно обрадовало Генку. Он почувствовал усталость и рассердился на себя: «Совсем как старик». Но не стал спускаться за очередной порцией песка, занялся костром и чайником. Поставив чурбаки, все же решил проверить еще с вечера настороженные закидушки.

Постоял под стеной дома, вглядываясь и вслушиваясь в ливень. Здесь шум его не был таким угрожающе-бесконечным, как на чердаке. Но вода в протоке не спадала, даже показалось, что скорость ее увеличилась, больше стало щепок и пены, иногда и кусты проплывали, цепляясь за берег зелеными ветками. Прямо на глазах уже почти у самого угла дома в земле вдруг появилась черная щель и, быстро извиваясь, вонзилась в срез берега. Генка ощутил, как дом вздрогнул. Через щель, словно пытаясь удержать берег, натягивались, лопаясь, зеленые стебли травы и белые корешки. Кусок берега чуть сполз и повалился на воду, будто человек на спину. Земля, удерживаемая шапкой дерна, ушла под воду, всплыла немного и двинулась по течению среди веток, в кружении водоворотиков… 

Генка пошел по берегу, провожая взглядом плывущий зеленый островок, от которого струйками, как хвосты кометы, потянулись желтые размывы песка и глины. Островок слегка задел леску правой закидушки, и Генка стал выбирать ее, стараясь думать лишь о том, что могло быть на крючках.

Леска бело-прозрачными кольцами ложилась на утоптанную землю, а в том месте, где Генка ее перехватывал, давила упругой тяжестью на пальцы или начинала ходить из стороны в сторону. На конце лески трепыхалось что-то увесистое. Ближе к берегу рыба заходила сильно, но без рывков, подчиняясь движениям Генкиной руки. Так мог идти только сом, но в его ход иногда вплетались более слабые, беспорядочные толчки.

Сом действительно был с Генкину руку. А та, что толкалась беспорядочно, — небольшая косатка. Проверив и вторую закидушку, Генка отвязал от кола кукан из лески-миллиметровки, на котором уже болталось с десяток плетей и косаток, нанизал ночной улов. Ну что ж, теперь завтракать — и снова за работу.

Он поднялся к дому, скользя на мокрой траве. Здесь, под прикрытием стены, ливень доставал меньше. Стена была северной, когда-то тут, впритык к дому, стояли пристройки для скота, они-то и спасали от ледяных зимних ветров.

Генка прижался плечом к темному и широкому брусу, из которого был сложен дом. Каждый брус плотно пригнан к соседнему, редкие узкие щели законопачены, и в который раз Генка подумал о людях, живших когда-то в доме и покинувших его. Ему показалось, что дом обрадовался, когда он в прошлом году, в июле, впервые добрался сюда. Его дорога на протоку всегда была некороткой. Из своего заводского пригорода он на двух автобусах, с пересадкой в центре, добирался до совхоза. От конечной остановки выходил сначала к Амуру, затем по берегу до большой протоки и уж вдоль нее искал подходящее место для рыбалки и ночевки. Но однажды он никак не мог найти чего-либо подходящего и все брел и брел берегом — часа два или три, пока в густых зарослях карагачей и тальника не увидел три дома. С тех пор рекой снесло два из них, и Генка понял, что и  е г о  дом постигнет та же участь, пока не сообразил, как ему помочь. Но он уже чувствовал большую усталость, а чердак покрыт песком лишь на треть. Да и достаточно ли толст и тяжел этот слой?..