Твой единственный брат: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

… В первое мгновение он решил, что уже ночь, но скоро понял: темно от густой еловой лапы. Хотел ее отодвинуть, оглядеться и шевельнулся. Тотчас от ноги прыгнула боль. Но сознания он не потерял, пересилил себя. Он не знал, что случилось, но предполагал самое худшее. А раз так, то следовало подготовиться. Что у него перелом, он не сомневался, уже испытал такую же боль. В четырнадцать лет.

Отец тогда купил ему мотоцикл, «ижак». В честь какой даты, он не помнил: отец делал дорогие подарки не раз. Они жили тогда не в этом городишке, где каждая собака тебя знает, а в большом городе, и отец крутился, умел это делать, и мог позволить себе баловать сына и дочь. Мотоцикл купили по дешевке, с рук, без документов, но почти новенький. И он гонял по ближайшим переулкам, вызывая, зависть пацанвы и обзаводясь почитателями. Потом ему пришлось удирать от гаишников. Удрать-то удрал, но от испуга не смог управиться с машиной и врезался в забор. Провалялся в постели долго, на мотоцикл больше не садился, хотя тот был целехонек, стоял в сарае под замком, ржавел. Но пацанам говорил, что машину расколотил, а сам отделался испугом, лишь ногу поломал, и это поднимало его в глазах мальчишек. Он давно уже наловчился выбирать себе друзей и быть среди них первым.

Точно так же, как тогда, если не шевелиться, кость в месте перелома тоненько постанывала. Сказал вслух:

— Ах ты сука, что же ты?..

Он старался не шевелиться, наверняка зная, что это перелом, и все же надеялся, что это — так, пустяки, просто потревожил старую боль. Вот отлежится потихоньку, пойдет, и боль рассосется, а там и перевал, и железная дорога. Ему необходимо было уйти, он был сейчас, как сам считал, на взлете после многих лет неудач.

… Вроде всё. Дышкин-один перевернул ногой валежину, но серого налета из пепла, под которым обычно таится огонь, уже не было, только чернота, потрескавшийся обрубок старого толстого дерева. Сел на него, огляделся. Дымков не видно. По пожарищу, меж обугленных лиственниц, бродили десантники. В склоне была небольшая выемка, квадратов на сорок, а дальше сопка уходила некруто в распадок, и там сгущался вечер.

Подошел брат. Дышкин-один протянул ему сигареты, подвинулся.

— Ты понял? — спросил Дышкин-два.

Дышкин-один молчал. Он сидел, прислонясь спиной к толстому стволу лиственницы, единственной, чешуйчатая кора которой почему-то не обуглилась. Дышкин-два смотрел на брата, такого же приземистого, белесого, а тот чувствовал, как в затылок впивается кора, и думал, что вот какой-то гад поджег тайгу, сволочь этакая; зачем ему это понадобилось, зачем он собрал в кучу ловушки, капканы, разворотил землянку и поджег все это, зачем?.. Чье это снаряжение, ведь участок для промысла здесь закрыт давно? Здесь и еще на несколько десятков километров вокруг. Дышкиным ли это не знать — исколесили тут все за многие годы. Что же здесь произошло?

— Я так думаю, — сказал Дышкин-два, — что неплохо бы достать этого подонка. Не мог он уйти далеко.

— А в какую сторону?

— Да по ручью, куда же еще.

— А если перешел по гольцам на другой ручей?

— Нет, он по этому ручью ушел. Потом через речку — и на перевал, а там на поезд.

— Может, и так. А если их двое или трое?

— Нет, один. Нары были на одного, еще кое-что.

— Знаю. Это я так, — сказал Дышкин-один. — Сейчас уже поздно. Давай утром. Глебов, ты понял? — спросил он у подошедшего инструктора. — Надо достать этого гада.

— Хватит выдумывать.

Глебов был самоуверен, он прошел отличную подготовку сержанта десантных войск, а все остальные в группе — лишь краткосрочные курсы лесных пожарных. Это был первый полет Глебова инструктором, надо было утверждаться. Правда, он попытался немного смягчить свои слова:

— Придет вертолет, посмотрим. Пошли ставить палатку.

… В Приморск он попал, можно сказать, случайно, нужда заставила. Он и не подозревал, что когда-нибудь будет заниматься таким делом. Да и зачем? Деньги у него всегда были, а друзей хватало. Он мог позволить себе слетать на субботу и воскресенье в столицу — мать пару сотен выкладывала без разговоров, а если жалилась, он на нее кричал, грозил уйти или, наоборот, обнимал ее, ласкался, и та таяла. Отцу было все равно, денег он не считал, они приходили легко.

Иногда друзья куда-то терялись, один даже пытался заикнуться, что, мол, тебя пока не раскусили, молод еще. Он испугался. Лихорадочно соображал, как себя повести. Может, наорать? Выбрал иное. Обнял друга за плечи:

— Да брось ты! Ну чего по дурости не бывает? Что, я тебя в кабалу загнал, да? Ништяк. Чего нам не хватает, все есть.

Он не был жаден на деньги, они у него не задерживались. В школе, в техникуме ходил с друзьями в кафе, рестораны. И после техникума. Устраивался на работу, отец пробивал ему тепленькие должности, но он долго не выдерживал, все было не по душе. Позже, в полосу неудач, начинал думать — за что же так с ним? За что? Ведь он был неплохой парень, учителя его хвалили, все предметы давались ему легко, была развита память, и он учебники в руки почти не брал. Неплохо бегал на лыжах, умел хорошо стрелять. И друзья, подруги его обожали. Ну, правда, ему нравилось их подчинять, так что в этом предосудительного, должен же кто-то быть лидером?

Как-то, в глухую полосу невезения, когда он уже несколько лет жил в одиночестве в большом родительском доме, его за полночь поднял приятель, один из немногих, еще остававшихся у него. Он привел незнакомого парня, представив его как дальневосточника. Парень был сдержан, но вел себя уверенно. Был он невысок, плотен, улыбался дружелюбно. Чем-то сразу понравился. Из большой спортивной «адидасихи» выложил крупную рыбину с легкими красноватыми пятнами на широких боках, выставил бутылку спирта, двухлитровую банку брусники, баночку красной икры.

Приятель подмигивал за его спиной, делал знаки, — мол, раскрутим сейчас мужика. А он растерялся: давно в его доме не появлялось такого. Бросился было включать стереоустановку, чтоб выглядеть на уровне, но вспомнил, что загнал ее еще год назад, следом за лучшими, из-за кордона, дисками, которые прежде, еще при отце, даже переписывать никому не давал. Теряясь, суетился, чувствуя, что должен быть на высоте в глазах этого спокойного, уверенного парня. Даже забыл о приятеле, перед которым и немногими другими, еще посещавшими его, всегда старался выглядеть удачливым, все имеющим, с обеспеченной перспективой. Последние годы это давалось с таким трудом, что лишь немногие еще верили в него. Но оказалось, что теперь перед ним человек, перед которым не надо тужиться, — это чувствовалось сразу. Не только в том, что он выложил на стол из модной черной сумки, но и в том, как он это сделал.

Брусничным соком густо разбавили спирт. Приятель быстро сошел с катушек, и его уложили. А он сам не спешил, предчувствуя что-то, и грыз хлебные корки с красными бусинками икры, откусывал нежное мясо кеты, возвращаясь к забытому уже ощущению доступности того, что дано далеко не каждому. Отцу было дано. Он многое себе позволял, пока не стало ясно, что все это делает слишком явно и в больших масштабах. Но его хватило на то, чтобы избежать ареста, покончить с собой. А сын до сих пор считал это предательством.

Геннадий (так представился незнакомец) тоже не спешил, спрашивая что-то о городе, еще о чем-то. Словно невзначай перевел разговор на него, видимо, поняв, что пришла пора. Он и в самом деле был готов, расслабился, да тут еще и вопросы с сочувствием — о семье, родителях, доме, о нем самом. И, может быть впервые, стал все выкладывать чужому человеку, поначалу как бы с самоиронией, а после проникаясь сочувствием к себе все сильнее, озлясь на других.

— … А ей что надо? Тоже мне — с принципами! Пока отец был жив, тоже башли с него тянула, шмотки любила будь здоров. Теперь, видишь ли, перед мужем хочет быть честной — брат, то есть я, «и пьянь, и дрянь, и жену выгнал, и дом разорил, и мать выпроводил»…  Да мать сама к тетке перебралась. А жена…  жена — сука, туда ей и дорога!

Геннадий кивал сочувственно, неторопливо закусывая. А он ожесточался все больше на своих родных и сильнее всего — на отца.