Экономист на диване. Экономическая наука и повседневная жизнь: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Логика эффективности определяет неприязненное отношение экономиста к инфляции. Инфляция обходится дорого тем, кто получает фиксированный номинальный доход; но она выгодна, причем ровно в той же степени тем, кто выплачивает эти фиксированные номинальные доходы. Неожиданная инфляция может быть благом для заемщика, который выплачивает свой кредит подешевевшими долларами, и одновременно проклятием для кредитора. Эти последствия, которые так часто приводят в качестве главных экономических последствий инфляции, полностью нивелируют одно другое и совершенно не оказывают результирующего влияния на эффективность.

Истинная экономическая цена инфляции, как и истинная экономическая цена налога, заключается в том, что люди принимают затратные действия, чтобы избежать ее, и эти действия не выгодны никому. Во времена инфляции люди меньше пользуются наличными, так как наличные теряют ценность, просто находясь у них в карманах. Из-за этого сложнее становится купить себе свитер просто потому, что тебе захотелось его купить, взять такси в неожиданный ливень или прожить день, не подходя к банкомату. В магазинах становится меньше наличных денег в кассе, что заставляет чаще бегать за сдачей.

Крупные фирмы держат меньше наличных денег на случай непредвиденных ситуаций и вынуждены выходить из них с помощью затратных финансовых операций. Все эти потери относятся к числу безвозвратных потерь и не компенсируются какими-либо приобретениями. Они могут показаться неважными в общей схеме событий, но, по оценкам, безвозвратные потери, вызванные инфляцией, в Соединенных Штатах составляют в общей сложности около 15 миллиардов долларов в год или 60 долларов на каждого американца — сумма едва ли разорительная, но и далеко не пустячная.

Во времена очень высокой инфляции безвозвратные потери могут стать огромными. Так, во время венгерской гиперинфляции 1948 года рабочим платили три раза в день, а их жены занимались только тем, что относили эти деньги в банк, чтобы положить их на счет, пока они окончательно не обесценились. Во время немецкой гиперинфляции после Первой мировой войны Джон Мейнард Кейнс сообщал, что завсегдатаи пивных часто заказывали себе побольше пива, только приходя в пивную, пока цены не выросли. Теплое пиво можно отнести к скрытым издержкам инфляции.

Голливудские сценаристы и завсегдатаи университетских лекций периодически заново раскрывают драматический потенциал горящей долларовой банкноты. Как правило, поджигание купюры сопровождается патетическим комментарием симпатичного героя на киноэкране или состарившейся культурной иконы в университетском спортзале о том, что доллар — это всего лишь бумажка. Вы не можете ее съесть или выпить, вы не можете заняться с нею любовью. И мир не станет хуже с ее исчезновением.

Утонченная аудитория, как правило, чувствует себя не в своей тарелке от таких рассуждений, ощущая, что здесь что-то не так, но не способны указать фатальный изъян. На самом деле причин для дискомфорта нет. Выступающий прав. Если вы проводите вечер, сжигая деньги, то мир в целом остается таким же богатым, каким он и был.

Рассмотрим вероятный источник того, почему аудитория чувствует, что здесь что-то не так. Аудитория не ошибается, полагая, что к концу вечера тот, кто сжигает деньги, станет беднее, чем в начале этого вечера. Если он становится беднее, будучи при этом частью мира, не должен и весь мир стать от этого беднее?

Нет. Потому что есть кто-то, кто еще богаче. Все, что нам нужно сделать, это узнать, кто же этот «кто-то».

Ключом к раскрытию тайны является наблюдение, что общий уровень цен определяется денежной массой. При увеличении денежной массы цены растут, а при ее сокращении — падают. Когда однодолларовая банкнота превращается в пепел, денежная масса сокращается совсем немного, а вместе с ней цены в экономике в целом. Если сгорает только один доллар, цены снижаются, хотя и незаметно. В выигрыше от этого оказываются все, кто имел деньги в тот момент, когда сжигалась долларовая банкнота. Поскольку цены падают, ценность денег в их карманах возрастает. Незаметное снижение цен вызывает незаметное увеличение благосостояния миллионов людей, которые имели при себе в это время деньги. Небольшое увеличение богатства миллионов может составить в сумме нечто более осязаемое. В этом случае оно составит ровно один доллар. В конце концов, мы знаем, что общая стоимость реальных товаров в мире не меняется, а еще мы знаем, что выступающий потерял доллар; поэтому мы вправе заключить, что в этот момент ровно один доллар появился где-то в другом месте.

Время от времени некий эксцентричный альтруист собирает свои активы и жертвует их казначейству Соединенных Штатов. В результате наши нынешние или будущие налоги должны снизиться.[11] В выигрыше от этого миллионы американских налогоплательщиков, каждый из которых испытывает небольшое снижение своего налогового бремени. Но не все получают одинаковый выигрыш. Тем из нас, кто входит в самый высокий класс налогообложения, то есть богатым американцам, достается непропорционально большая доля от этого пожертвования.

Альтернативной стратегией для альтруиста было бы конвертировать свои активы в наличные деньги и, вместо того чтобы передавать их в казначейство, развести костер. Результат был бы по сути тот же. Миллионы американцев получили бы небольшой выигрыш (на этот раз в виде снижения цен, а не снижения налогов), а общая сумма от этого выигрыша была бы равна жертве, принесенной альтруистом. В сценарии с костром ваша доля выигрыша пропорциональна не вашим налогам, а сумме, которой вы обладаете в момент разведения костра. Богатые все равно остаются в большем выигрыше, хотя, возможно, он и не так велик, как в случае с пожертвованием в пользу казначейства. Так что если, будучи поборником равенства, вы хотите упомянуть в своем завещании казначейство, лучше подумайте о варианте с костром[12].

Вернемся теперь к той долларовой банкноте, которую вырвал из моих рук новоорлеанский ветер. Я знал, что, если позволю долларовой бумажке упорхнуть от меня, она приземлится в таком месте, где ее, скорее всего, никогда не найдут — с тем же успехом ее можно было бы сжечь. Какой у меня был выбор?

Первый вариант: попрощаться с этим долларом. Расчет затрат-выгод: я теряю доллар, остальная часть мира приобретает доллар благодаря снижению цен, и мир в целом не становится от этого ни богаче, ни беднее. Последствия для экономической эффективности: никакие.

Второй вариант: схватить доллар, приложив для этого усилие ценой примерно в три цента. (Три цента — это сумма, которую я был бы готов заплатить своему другу Дэвиду, чтобы он вместо меня ловил банкноту). Расчет затрат-выгод: я теряю три цента, остальная часть мира не извлекает из этого пользы, но и ничего не теряет, и мир в целом (в том числе, и я сам) становится на три цента беднее. Последствия для экономической эффективности — спад.

С точки зрения чисто эгоистического расчета потерять доллар обходится дороже, чем схватить его. Но если я позволю доллару упорхнуть от меня, мои потери компенсируются иными приобретениями. Если я поймаю банкноту, мои (значительно меньшие) потери не будут компенсированы ничем. Логика эффективности заставляет меня позволить долларовой бумажке улететь по ветру.

Или нет? Проведем различие между двумя совершенно разными утверждениями. Одно заключается в том, что экономическая эффективность должна учитываться при рассмотрении проблем государственной политики. Другое состоит в том, что экономическая эффективность должна учитываться при рассмотрении проблем личного поведения. Экономисты часто отстаивают только первое из этих двух утверждений. Подобно большинству людей, экономисты красноречивы, когда они критикуют правительство, но застенчивы, когда критикуют друг друга.

Критерий эффективности ко всем применяется одинаково. Затраты и есть затраты, независимо от того, кто их несет. В области государственной политики это привлекательная черта. Но кажется неуместным требовать, чтобы и в наших личных делах мы вели себя так, как будто бы наши собственные заботы значат не больше, чем заботы далеких незнакомых нам людей.

Временами, как в тот день в Новом Орлеане, я думаю, что эффективность полностью не может служить руководящим принципом моего поведения. Но в другое время она служит мне хорошую службу. Когда газон перед моим домом зарастает сильнее, чем хотелось бы моим соседям, я каждый раз спрашиваю себя, обязывает ли меня моральный долг взяться за газонокосилку. Я думаю о том, во сколько бы мне обошлось покосить газон и сколь несчастны мои соседи. Если мне придется приложить усилия на 30 долларов, чтобы избавить соседей от плохого настроения на 20 долларов, я преспокойно наливаю себе лимонада и перестаю беспокоиться. Если я считаю, что усилиями на 30 долларов я смогу избавить соседей от плохого настроения на 50 долларов, то я чувствую себя негодяем и иду косить газон.

Это и есть расчет эффективности, и он подводит меня к выводам, которые кажутся верными. Я не совсем последователен в этом вопросе. Когда я решаю, каким автомобилем лучше управлять — на бензине или на газе, я действительно беспокоюсь о том, чтобы не навредить другим, причинив вред окружающей среде. Я категорически не забочусь о душевном вреде, который я могу причинить тем, кого коробит от самой идеи такого выбора. Я думаю, что было бы трудно обосновать такое различие с философской точки зрения. Если сам факт того, что я использую автомобиль, делает вас несчастными, то я сделал мир чуть менее счастливым местом, независимо от того, почему мое использование автомобиля делает вас несчастными. Строгая логика эффективности требует, что, если я готов остаться дома, чтобы не причинить вашим легким вред на 10 долларов, то я должен также быть готов остаться дома, чтобы не причинить ущерб на 10 долларов и вашим нравственным чувствам.

Отсюда я делаю вывод, что, хотя моя моральная философия и не является полной, соображениям эффективности в ней отведена главная роль. Однако мое последнее путешествие в Бостон несколько поколебало мою веру.

Мы с женой летели из Денвера, и стоимость наших билетов в оба конца составляла около 2 500 долларов. Я предложил варианты издателю, который оплачивал все расходы, но он настоял, чтобы мы в любом случае прилетали. До сих пор я уверен, что если бы я платил за дорогу сам, то отменил бы путешествие.

В результате я сформулировал следующую моральную дилемму: предположим, что за то, чтобы добраться до Бостона и обратно, вы готовы заплатить 300 долларов. Авиакомпании, занимающейся пассажирскими перевозками, это стоит 200 долларов. Но из-за необычайно сильной монопольной власти авиакомпания просит за билет 1,000 долларов. Должны ли вы лететь? Если вы заботитесь только об эффективности, то, конечно же, должны. Если вы летите, то теряете 700 долларов (разница между тем, сколько вы платите, и стоимостью путешествия), в то время как собственники авиакомпании улучшают свое благосостояние на 800 долларов (разница между ценой билета и стоимостью вашего полета). Чистый выигрыш составляет здесь 100 долларов, и критерий эффективности называет это путешествие «хорошей вещью».

И все же я уверен, что не стал бы покупать билет, и точно так же уверен, что не перестал бы от этого спать по ночам. Я уверен, что пришел бы точно к такому же выводу независимо от того, как много выигрывают собственники авиакомпании или как мало теряю я. И хотя я все еще считаю, что эффективность обычно служит верным руководящим принципом для государственной политики и часто верным руководящим принципом для личного поведения, теперь я думаю, что нам нужен более тонкий критерий прежде, чем мы сможем узнать, что значит быть «хорошим». Я считаю, что иногда я должен стараться действовать эффективно, а иногда — нет. Я еще не нашел правила, позволяющего узнать, когда именно и как именно я должен действовать.

Я, конечно же, поймал тот доллар, ни на секунду не задумавшись о его влиянии на общий уровень цен. Я не чувствую за собой никакой вины, хотя и не знаю, почему.

Глава 8. Чем хороши цены: Смит против Дарвина

Недавно я попал в компанию, где держал речь один ученый муж — видный физик. Темой его рассуждений была аналогия между дарвиновской эволюцией, улучшающей виды биологически, позволяя выживать наиболее приспособленным, и «невидимой рукой» рынка, улучшающей виды экономически, устраняя всех, кроме самых эффективных производителей. Подозреваю, что докладчик не большой специалист в биологии. И уверен, что он также не специалист в экономике. И его аналогия, хотя и знакомая, была глубоко неверной.

В биологии не существует эквивалента «невидимой руки». Выживание наиболее приспособленных — это совершенно другое дело. Ничто в теории эволюции и не обещает, и не обеспечивает впечатляющей эффективности конкурентного рынка.

У самцов райских птиц — неимоверно длинный хвост. Эволюция прокляла их, наделив непомерно длинными хвостами без какой-либо практической цели, помимо того, что столь длинный хвост представляет собой существенную помеху движению. Их тела расходуют ценные ресурсы для роста и поддержания этих хвостов, увеличивая потребность птиц в пище и одновременно делая их более уязвимыми для хищников.

Как мог такой недостаток уцелеть в естественном отборе? На самом деле дарвинизм требует другого вопроса, выказывающего еще большее недоумение: как мог такой недостаток стать следствием естественного отбора? Примечательно, что биологи знают ответ. У птиц самцы вступают в конкуренцию за самок, которые хотят найти себе партнера, способного стать отцом здорового потомства. Демонстрируя чуть более длинный, чем у соперников, хвост, самец тем самым демонстрирует, что он здоров, хорошо питается и, возможно, достаточно силен, чтобы выжить, даже будучи обремененным такой нелепой помехой. Это именно те качества, которые самка хочет видеть в своих отпрысках, то есть ищет себе партнера, очевидно, обладающего такими характеристиками. Длинные хвосты означают половое превосходство и потому поощряются естественным отбором.

Давайте пофантазируем: самцы райских птиц, обеспокоенные обострением конкуренции, созвали мирную конференцию. Некоторые из них, наиболее обделенные хвостами, внесли радикальное предложение: всеобщее «разхвостовление», в соответствии с которым все раз и навсегда избавляются от всего ненужного оперения. Они превозносят преимущества в том, что касается способности скрываться от лис, но замалчивают недостатки, связанные с возможностью перераспределения самок.

[11] Наиболее правдоподобный сценарий заключается в том, что казначейство сокращает свои текущие заимствования, в результате чего его будущие обязательства и будущая налоговая нагрузка снижаются. В любом случае, если только такое пожертвование не заставит правительство пересмотреть свои планы расходования средств, пожертвование в пользу казначейства так или иначе должно вызвать снижение налогов.

[12] Стоит, однако, отметить, что, когда вы жертвуете в пользу тех, у кого имеются деньги, наибольший выигрыш от этого, скорее всего, достанется классу людей, которые часто путешествуют с чемоданами, набитыми пачками долларов.