Более половины собравшихся его уже знали, на собраниях у Килона он выдавал им свое золото, и их околдовывала его темная харизма. Но Триста были возмущены и испуганы. Пифагор сообщил им, что расследование привело к человеку в маске, именно он зачинщик убийств, восстаний и грабежей. Они предполагали, что человек с закрытым лицом, стоящий рядом с Килоном, ответственен за эти преступления.
Пифагора и Милона в зале не было. В тот день началось общепифагорейское собрание. На ближайшие два дня философ затворился в загородном доме Милона с наиболее видными членами братства. Накануне, пытаясь предотвратить нападки Килона, Пифагор встретился с Тремястами и предупредил, что политический враг воспользуется его отсутствием, чтобы предпринять решительную атаку.
— Вы должны держаться стойко, — сказал им Пифагор, окидывая их безмятежным взглядом. — Меня не будет два дня, но собрание сделает нас сильнее. Как только оно завершится, мы направим всю нашу энергию на восстановление политической поддержки, утраченной за последние месяцы.
Эти слова несколько ободрили Трехсот. Однако всякая бодрость улетучилась, как только они вошли в зал и увидели на скамье человека в маске.
Килон встал, готовясь держать речь, но к трибуне не пошел. Выступая с места в окружении сторонников, он рассчитывал, что в итоге его голос поддержат более половины заседающих.
Он перекинул плащ через левую руку и поднял правую. Потом огляделся по сторонам. Ропот стих, установилась напряженная тишина.
— Уважаемые мужи Кротона, — энергично провозгласил он, — мы снова собрались, чтобы обсудить поведение нашей армии. Вчера мы выслушали объяснения Милона, которого поддержал его начальник Пифагор, — некоторые из Трехсот недовольно загудели, — и сегодня настал день, когда мы готовы вступить с ними в дебаты.
Триста поднялись со скамей, готовясь возразить. Человек в маске со своего места улыбнулся. На самом деле накануне Килон позволил Милону и Пифагору говорить, сколько вздумается, и никто их не перебивал. Политик добросовестно следовал указаниям человека в маске: ничего не делать до тех пор, пока Милон и Пифагор не уйдут. Человек в маске обещал Килону, что настанет время, и он сам придет в Совет, чтобы выступить вместе, сосредоточив все свои силы на единственном и окончательном ударе.
— Тем не менее, — продолжал Килон, не обращая внимания на протестующий ропот, — Пифагор и его люди вновь продемонстрировали, как мало они учитывают мнение нашего Совета. Оказывается, они не могут участвовать в нашем заседании, у них, видите ли, собрание секты!
Многие из Трехсот вскочили, закричали и замахали кулаками на Килона. Человек в маске был вне себя от радости. «Кричите, кричите, пока у вас есть такая возможность», — думал он.
Килон умолк, стоически выдерживая яростные восклицания и свист, обращенные к нему Тремястами. Его упрекали в том, что Пифагор и Милон задолго предупреждали, что в эти два дня их не будет.
— Конечно, вам обидно, потому что ваш великий вождь предупредил о своем отсутствии. — Килон сделал паузу, обводя взглядом аудиторию, и вдруг закричал: — Но неужели преступление перестает быть преступлением, если преступник заранее предупреждает, что собирается его совершить?
Пифагорейская фракция разразилась новой лавиной криков и оскорблений. Некоторые попытались пересечь зал, чтобы броситься на Килона. Другие неподвижно стояли на своих местах, обеспокоенно спрашивая друг друга, к чему это приведет. Дерзость Килона не предвещала ничего хорошего.
«Хорошо, очень хорошо». Человек в маске кивнул, довольный его выступлением. Килон послушно следовал его указаниям. Он велел ему сосредоточить обвинения на Пифагоре, а не на Милоне, и хорошенько разогреть публику, создавая более благоприятную атмосферу для того, что они намеревались совершить всего через несколько минут.
Килон сурово продолжал:
— Пифагор правит городом через Совет Трехсот. Однако он убедительно доказал, что его личные и сектантские интересы намного выше интересов Кротона. Всем известно, что я много лет боролся за то, чтобы не позволить городу мириться с этим безобразием. Однако сегодня не только мой голос будет свидетельствовать об этой непростительной исторической ошибке. — Он повернулся к человеку в маске, протянул ему руку и снова посмотрел на гласных. — Есть человек, более чем кто-либо другой заслуживающий места в Совете. Сотням из нас уже посчастливилось руководствоваться его мудрыми словами. Кроме того, он отлично знает Пифагора и его пагубное учение.
Человек в маске поднялся на возвышение, взявшись за руку Килона. Самые внимательные были ошеломлены благоговейным молчанием, с которым незнакомец был встречен большей частью Совета.
Через несколько секунд напряженного ожидания из-под черной маски раздался странный, наводящий оторопь голос, громкий свистящий шепот, который сразу же поглотил внимание всех присутствующих.
— Кто меня знает, знает и мои намерения. — Он посмотрел на собравшихся, намеренно избегая встречаться взглядом с членами Совета Трехсот. — Вы знаете, что я полностью защищаю ваши интересы. Вы знаете, что я хочу лучшего будущего для Кротона.
— Он убийца! — крикнул один из советников-пифагорейцев.
— Не слушайте его, он наш враг!
Человек в маске протянул руку к Тремстам, по-прежнему на них не глядя.
— Да, я враг: враг Пифагора, истинного врага Кротона!
В ответ на новые энергичные протесты он вытащил из туники свиток.
— Как известно, Пифагор в очередном проявлении своего себялюбия не пожелал, чтобы его учение распространялось в письменной форме. Тем не менее часть этого учения он записывает в пергаментах, которые ревниво скрывает. — Он сделал паузу и высоко поднял свиток. — Этот пергамент — отрывок из книги, которую Пифагор написал собственной рукой и которую сам он называет своим «Священным словом».
Человек в маске понизил голос до шепота. Впрочем, этого было достаточно, чтобы все присутствующие прекрасно его слышали. Умолкли даже члены Совета Трехсот, напряженно ожидая того, что произойдет дальше, и не в силах противостоять пьянящему воздействию его голоса.
— Этот текст доказывает, что Пифагор — худший из тиранов. — Вновь послышались негодующие протесты Трехсот. Человек в маске заговорил громче. — Это доказывает, что добродушный вид Пифагора — не более чем притворство, которое делает его еще более опасным. В «Священном слове» Пифагор называет себя пастырем народа. Он говорит, что его задача и задача его учеников — пасти неразумное стадо. Он то и дело выказывает свое презрение ко всем, кто не принадлежит к его секте, утверждая, что они низшие существа, которые должны во всем его слушаться, чтобы не погружаться в низость и грязь.
В криках Трехсот послышались нотки отчаяния. Враг использовал самую опасную ложь — ту, которая содержит толику истины. Пифагор в самом деле считал себя пастырем и полагал, что без его учения человек с большей вероятностью будет вести примитивную жизнь.
В то же время он испытывал огромное уважение к каждому, как и к свободному праву каждого решать свою судьбу. Пифагор не желал навязывать свои правила жизни, он лишь предлагал эти правила и помогал выполнять их тому, кто ждет от него помощи. Верно и то, что он выступал за правление элиты, однако правители должны были достичь высочайшей степени морального совершенства. Он хотел, чтобы к власти приходили наиболее способные люди, да и то лишь после того, как приняли обязательство вести себя справедливо и щедро.
Когда заговорил человек в маске, Килон сел. Теперь он встал рядом с ним, чтобы продолжить речь.