Демон абсолюта: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Глава XXXIII.

Лоуренс вернулся в Оксфорд.[667] Он внушал своим сотоварищам такое же любопытство, какое внушал тем, кто был в штабе Каира, тем, кто был на конференции. Существенная разница отличала его от них, несмотря на его очевидную веселость, его слегка отстраненную сердечность, которую все называли робостью, если не считать той опытности, которую ему не удавалось скрывать за ней. Студенты на нескольких конференциях настаивали на том, чтобы ему дали слово для доклада. Он, чуть ли не украдкой, пробрался к креслу, заговорил о Восстании, не сказав ни слова о себе самом, и, слушая его низкий голос, за несколько минут все, кто его слушал, поняли, с каким авторитетом этот маленький человек с взъерошенными волосами, на вид не старше тридцати лет, управлял течениями и водоворотами арабского мира, превращая его в упорядоченный поток — они поняли, что слушали Лоуренса Аравийского. Дарование делать понятным сумятицу коллективных страстей, ясность ума, позволявшая Лоуренсу распутывать сразу по несколько нитей в самых запутанных областях, а также основывать на этом свои действия — то, что сделало из него стратега и на чем было основано его влияние на таких разных людей, как Фейсал и Ллойд-Джордж, Ауда, Харит и Черчилль — все это казалось несовместимым с его юмором, иногда шекспировским, иногда ребячливым, но все чаще и чаще едким, который до такой степени сближал Лоуренса со студентами, что он казался одним из них. То впечатление легкости, которое чаще всего исходит от человека, будь то из-за его склонности к гипотезам, его утверждений или его желания покорять, предполагало привилегированный образ его самого, сбивающий с толку; Лоуренс, казалось, всегда основывался на своем опыте и никогда не говорил о нем. Поэтому его товарищи удивлялись, когда видели, как на какой-нибудь недоступной башенке развевается хиджазский флажок, или узнавали, что Лоуренс решил, чтобы вынудить колледж улучшить состояние почвы в одном из дворов, посеять там грибы; или, когда великолепного павлина, предложенного ему колледжем и с удовольствием принятого, он назвал Натаниэлем в честь лорда Керзона (который был не только министром иностранных дел, но и ректором университета).

Лоуренс готовил похищение оленя[668] из Колледжа Магдалины, которого студентам следовало утащить в маленький мощеный двор колледжа Всех Душ и защитить от всех возражений Колледжа Магдалины на основании документов о том, что он принадлежал к стаду колледжа Всех Душ, где пасся на мостовой с незапамятных времен[669], когда он узнал, что Черчилль собирается принять пост министра по делам колоний[670], создать секцию по Среднему Востоку, отныне ответственную за дела Месопотамии[671], и назначить его туда в качестве политического советника.

Когда Черчилль решил вызвать Лоуренса к себе, их общие друзья спрашивали: «Вы хотите запрячь в упряжку дикую лошадь?»[672] К его удивлению, Лоуренс принял предложение.

Войти в Министерство по делам колоний было ему, конечно же, неприятно. Чтобы взять Акабу, ему пришлось научиться разбираться в верблюдах; чтобы взять Дамаск — в стратегии и организации секретной службы; чтобы взять Багдад, ему требовалось стать чиновником.

Черчилль удивлялся его поведению еще больше, чем его согласию. Лоуренс показывал себя веселым (часто лишь внешне), способным на уступки, терпеливым, обладающим примерным тактом и доброй волей[673]. Дискуссии между советниками часто становились более чем оживленными: на карте стояли судьбы народов, и в противостоянии фигурировали убеждения, а не факты, уверенность скорее интеллектуальная, чем основанная на опыте — все доказательства принадлежали будущему. Кто мог бы доказать, что Великобритания могла рассчитывать на лояльность Фейсала? Его единственной целью было восстановление арабской империи, говорили некоторые, и он не поколебался бы обратиться против Англии, чтобы преуспеть в этом, если бы поверил, что может однажды это сделать. Лоуренс, ручавшийся за лояльность иракской армии, отвечал: «Если вам удалось победить турок, то именно потому, что их армия в Сирии насчитывала столько местных жителей, которые поддержали вас и предали их». Его противники говорили о нем — за глаза — что он почти не знал Месопотамии, что, хоть он и провел много лет в глубине страны, он не знал крупных городов на Тигре и Евфрате.

Лоуренс сохранял благожелательное спокойствие, удивляя своим мягким упорством тех, кто знал или предполагал, насколько властной была его воля. Они забывали, что Лоуренс часто должен был смирять ее, придавать ей форму, которую они видели, рядом с арабскими вождями, более хитроумными повелителями, чем те, кого он собирался убеждать сейчас. Его сила как политика содержалась не столько в его аргументах, сколько в фактах, которые вписывались, один за другим, в тот план, который он составлял, развивая их…

Считали, что на этот пост Лоуренса привела его легенда, что она рано или поздно приведет его на другой пост — конечно же, губернатора одной из значительных колоний. Эта легенда составляла в глазах крупных чиновников его самый тяжелый недостаток. Она служила ему, когда придавала его статьям и его плану ту весомость, которой прежде недоставало предложениям лейтенанта Лоуренса; когда заставила Министерство иностранных дел обратить наконец внимание на его правоту. Но теперь она скорее настраивала против него сотрудников, чем прибавляла ему друзей.

Терпение всегда было одним из его доминирующих качеств, но оно никогда не требовалось надолго. Молчаливый авторитет, который почти всегда заканчивался его властью над сотоварищами, начинал действовать. Люди ценят того, кто не желает ничего лично для себя. Вся его воля была направлена на службу делу, вызывавшему только симпатии, даже когда его считали проигранным; но, за исключением этого дела, чего ждал лично он? Не почестей, не привилегий, не денег. Многие видели в его поведении лишь фиглярство, но только те, кто его не знал: его бескорыстие — органическое, почти тревожащее — было очевидно всякому, кто приближался к нему. Бескорыстие, напоминающее его аскетизм: он был равнодушен к своей одежде, не пил алкоголя, не курил; не то бескорыстие, которое утверждается как образец, но скорее то, что похоже на рассеянность ученых. Лоуренс казался рассеянным по отношению ко всему, что для большей части людей составляет саму жизнь. Но те, кто предпочитает жизни участь, связанную с божеством или абсолютом, носят униформу, явную или тайную сутану; то, что смущало каждого в Лоуренсе — он был на службе у абсолюта, для которого арабское дело было только лицевой стороной, и природы которого он, казалось, сам не понимал.

Все же было достойным служить этому делу, которому он посвящал свои силы. Планировалось, что королем Ирака станет Абдулла.[674] Это он по первоначальному замыслу Лоуренса был поставлен в Багдад, это его избрал Дамасский Конгресс. Но Лоуренс не считал его ни достаточно гибким, ни достаточно твердым, ни достаточно лояльным перед лицом такой трудной задачи. Лишь Сирия исключала Фейсала из Багдада, и даже полковник Уилсон, сообщая, что после падения Дамаска ему однажды необходимо было бы предстать перед арабским эмиром, считал Фейсала более приемлемым, чем его брата[675]. В декабре Лоуренс вызвал Фейсала в Лондон и устроил его встречи с политическими руководителями.[676]

17-го экс-король Дамаска вернулся из театра в час утра и обнаружил, что полковник Корнуоллис, его друг и последний официальный «советник»[677], который пришел от лица лорда Керзона, предлагает ему трон Ирака. Он ответил, что трон принадлежит его брату. Лоуренс нашел Абдуллу и убедил его уступить место Фейсалу.[678] Черчилль желал его коронации. Долг Англии по отношению к нему он не считал ничтожным. Он считал, что Великобритания могла воздействовать на короля Хиджаза, который все больше становился невыносимым. Но его много раз предупреждали по поводу эмира. Высшие чиновники, связанные с правительством Индии, или только проникшиеся его духом, были настроены к нему враждебно, заявляя, что он готов, когда придет день, сражаться с Империей так же, как сражался с французами. Он сражался с французами, отвечал Лоуренс, потому что они хотели колонизировать Сирию; он будет сражаться с Англией, если она захочет колонизировать Ирак: но будет верно сотрудничать с ней, если она будет верно сотрудничать с ним. Наконец, пришли к соглашению, что Англия примет коронацию Фейсала в Багдаде на условии, что он будет избран королем Ирака путем плебисцита, и что Англия будет готова заменить мандат соглашением об альянсе с независимым Ираком.

Оставалось скоординировать решения, которые подготовили бы реорганизацию Среднего Востока, уточнить детали и обеспечить исполнение. В марте[679] Черчилль созвал в Каире все власти, всех экспертов по Среднему Востоку, верховных комиссаров Месопотамии и Палестины, Алленби, Айронсайда, Гертруду Белл, Филби[680], еще тридцать человек. Министр привез Лоуренса с собой.[681]

За несколько дней исполнение всех решений, принятых в Лондоне (большей частью в маленьком ресторане Шипа, где Черчилль завтракал со своими сотрудниками) было подготовлено. И конференция собиралась уже разъехаться, когда стало известно, что Абдулла из Трансиордании готовится выйти в поход на Сирию.

В Трансиордании французские войска не сменили английские. Там, после поражения Фейсала, власть оставалась арабской, под нерешительным контролем английского верховного комиссара в Палестине, сэра Герберта Сэмюэля.[682] Тот в августе создал беспомощные местные советы. В ноябре Абдулла, который с тех пор, как правительство Дамаска исчезло, много говорил о мести за своего брата, во главе колонны партизан и воинов племен вышел на Маан, при равнодушии англичан; и он обосновался там, весьма терпеливо откладывая месть, вверенную ему Богом. Условия, на которых он полностью отказался бы от Багдада в пользу Фейсала, были достаточно тонкими, чтобы он мог рассчитывать на тайную поддержку англичан — и главным образом он пытался этими претензиями вынудить их к щедрости. За десять дней до того, как открылась конференция в Каире, он вышел на Амман, где нашел множество новобранцев из Сирии и Ирака, политиков и восставших вождей, полных решимости снова вступить в борьбу против Франции и Англии. Рапорты секретной службы настораживали в отношении скорого возобновления партизанской войны между арабскими иррегулярными силами и французскими войсками. Лоуренс опасался, что Абдуллу выведет из рамок его окружение, как Фейсала — экстремисты Клуба. Если бы Сирия была атакована, французы разбили бы Абдуллу, а потом заняли Трансиорданию; и Англия, которая терпела ее как базу для атаки, вряд ли могла помешать оккупации.[683]. Было недопустимо, чтобы она дошла до этой точки в Палестине — которая защищала Суэц — и допустила французов в Акабу. Ей нужно было самой остановить Абдуллу. Однако если она собиралась любой ценой усмирить Месопотамию, то не затем, чтобы призвать армию из Индии в Трансиорданию. Кроме того, племена Трансиордании объединились бы с Абдуллой и, несомненно, с племенами Палестины, враждебными сионизму. И возобновление враждебности против Франции на части территории, теоретически контролируемой Англией, добавилось бы к конфликту между арабами и евреями, которого английское правительство все еще опасалось, и который Лоуренс, в частности, любой ценой хотел бы исключить.[684]

Лоуренс, в общих чертах знавший Абдуллу, предложил Черчиллю встретиться с ним. Министр выехал в Иерусалим, где его ждал сэр Герберт Сэмюэль. Лоуренс сопровождал его — половину пути на крыше вагона, чтобы лучше видеть пейзаж — и отправился искать Абдуллу в Аммане.

После получасовой встречи на Масличной горе Черчилль убедился, что эмир не был из тех паладинов, с которыми невозможно вести переговоры. Договорились на том, что будет создано княжество Трансиордания и доверено Абдулле; что тот успокоит беспорядки в племенах, подготовит примирение между ними, Францией и сионистами; и откажется от всех военных операций. Великобритания попыталась бы добиться от Франции восстановления арабского государства в Дамаске под его правлением и выделила бы ему субсидии для формирования регулярной арабской армии, способной поддерживать порядок в Трансиордании.[685]

Угроза набегов иррегулярных сил против Сирии и Палестины была исключена, как и угроза оккупации Трансиордании Францией. Абдулла потребовал создания арабского государства, объединяющего Трансиорданию и Палестину; безуспешно. Черчилль не собирался ни связывать его с Ираком, от которого он собирался отказаться, ни связывать его с Палестиной, которую он хотел видеть английской. Абдулла стал правящим принцем признанного арабского государства, но под контролем сэра Герберта Сэмюэля. Договоренность действовала шесть месяцев, в течение которых ее должен был ратифицировать король Хуссейн — возможно, менее сговорчивый, чем его сын…[686]

Судьба Абдуллы последовала судьбе Фейсала, как в романтической немецкой сказке кот, испытывающий, в свою очередь, любовь и амбиции своего хозяина, делает их смехотворными[687]. Насмешливый демон, кроме того, в глубине души ликовал, с тех пор, как Лоуренс покинул Каир. В Газе Черчилля встретили исступленные возгласы. «Да здравствует министр! Да здравствует Великобритания!» — переводил Лоуренс; он не переводил третий клич, хотя тот звучал громче всех остальных, и Лоуренс опасался, как бы манифестация не закончилась мятежом: «Перерезать глотки сионистам!»[688]

Княжество Абдуллы, как и решения конференции, должно было утвердить правительство. Черчилль встретил препятствия, которых ожидал.[689] Франция сожалела, что Англия согласилась на трон Фейсала, после опровержения своего мандата; но Англия предложила трон Абдулле, которого Сирийский Конгресс избрал королем Месопотамии, против своей воли, а Фейсал был избран королем Сирии против воли Франции. Последняя, действуя, как будто было условлено преследовать Фейсала, не могла удивляться, что Англия действовала, как будто его было условлено принимать; и правительство теперь знало, что эмир принял, а не отверг ультиматум Гуро. Истина была в том, что Франция, главным образом, сожалела о том, что Ирак находится так близко от Сирии; но Англия поддерживала Фейсала не для того, чтобы он готовил войну.[690]

С другой стороны, сэр Перси Кокс подтверждал, что никто из шейхов Месопотамии не был избран королем большинством голосов, и что иракцы были враждебны республике.

Оппозиция министра обороны тревожила больше всего. Вывод войск его скандализировал. Он предсказывал неэффективность контроля над страной с помощью авиации, заявлял, что ему придется, чтобы бороться с новым восстанием, привести из Индии обратно войска, которые будут туда направлены. Что английское правительство, которое было не в состоянии поддерживать кампанию в Ираке, когда войска были расквартированы в Багдаде, было еще меньше способно это делать, когда они были бы отозваны в Карачи или в Бомбей; и что предложенный план давал бы курдским племенам лучшее оружие и обеспечивал решительную потерю Месопотамии. Но Ллойд-Джордж считал, как и Черчилль, что Месопотамия была бы потеряна и без вывода войск; что план, каким бы рискованным он ни был, не был и безнадежным; и что, несмотря на желания министра обороны, продолжать в Багдаде политику правительства Индии было невозможно. Принятие предложений Каирской конференции было опубликовано в июне [1921 года][691].

Английское правительство объявило, что благоприятствует кандидатуре Фейсала на троне Ирака. Но оно потребовало, чтобы эмир был избран королем абсолютным большинством иракцев по итогам референдума — а арабское население едва составляло две трети населения Ирака. Референдум должен был начаться не позже чем через два месяца, чтобы Фейсал показал себя в деле, прежде чем случилось бы что-то необратимое[692].

Если восстания арабов прекратились, то курдские племена собирались снова вступить в противостояние. 13 июня Фейсал выехал из Хиджаза, 22-го прибыл в Басру.

Шестьдесят представителей знати Багдада пришли на встречу с ним[693]. Молодые сторонники шерифов требовали от верховного комиссара почетного караула, в чем тот и не собирался отказывать. Весь Багдад был разукрашен; на каждой лавке были вывешены хиджазские флажки, такие же, как продавали торговцы сластями в вечер, когда был взят Дамаск…[694] Англичане и арабы пришли к соглашению, что эмир должен поселиться в правительственном дворце, этом серале, перед которым год назад полковник Уилсон поставил на якорь военный корабль, где принимал арабскую делегацию и где заявил ей, что пройдет много времени до того, как Ирак будет способен управляться самостоятельно. Следовало спешно закрыть коврами и портьерами незаконченные стены новых апартаментов.

В Басре также ждали крупные вожди южных кочевников. Их симпатии к мятежам были известны, и они желали быть независимыми от правительства Багдада; но Фейсал был, как и они, южным эмиром, военным вождем: они признавали его своим королем, правил он в Багдаде или нет. Именно им адресовалась его первая речь. Он пообещал им местные свободы, которых они ждали, пророчил возрождение арабской империи: они устроили ему овацию. В тот же день арабские вожди Мосула, все националисты — которым больше всего угрожали курды — собирались ждать в Багдаде и предложили объявить его королем, как только он вступит в город. Но сэр Перси Кокс намеревался соблюдать полученные инструкции — и не хотел (тем более не хотел этого Фейсал), чтобы показалось, что эмир взял власть в результате переворота экстремистов.

24-го на рассвете весь Багдад вышел на террасы или на улицы, которые были рядом со станцией: Фейсала ждали к 6 часам. Триумфальные арки из пальмовых ветвей поднялись за ночь. Обвал остановил поезд, прибытие которого было назначено на полдень. В Багдаде стоял июль; верховный комиссар задержал прибытие поезда до 6 часов вечера. Толпа, рассеявшись, преобразилась, и сэр Перси Кокс представил эмира министрам и представителям знати, под возгласы, которые слышались до самого Тигра, на закате…

Эмир знал, что, какими бы превосходными ни были его карты, партия еще не была окончена.

На следующую ночь начались банкеты. В саду, похожем на тот, где Фахри принимал Лоуренса под Кут-эль-Амара, поэты импровизировали перед Фейсалом длинные цепочки арабских стихов, каждая из которых кончалась намеком на скорое воцарение. Электрический свет прорывался сквозь пальмы, покрытые летней песчаной пылью, освещая оперными огнями длиннополые наряды арабской знати и белую форму англичан, когда, среди ароматов соседней пустыни, глиняных стен и последних засохших олеандров, персидские поэты от имени шиитского населения импровизировали, в свою очередь, аккомпанируя своим стихам живописными движениями указательного пальца, стихи, которых Фейсал не понимал. Там, внизу, в сумерках, лежащих до самых звезд Халдеи…

Фейсал вел переговоры каждый день и каждую ночь. Говорили о петициях, тайно подготовленных шиитским населением, которые видели в Фейсале представителя суннизма; об оппозиции со стороны племен Нижнего Евфрата и республиканцев. Хотя Багдад и Мосул были, несомненно, уже завоеваны, верховному комиссару внушали, что надо заступать на трон и не ждать выборов. Фейсал тем временем пытался завоевать свое королевство, племя за племенем, город за городом, секту за сектой. Эти племена и эти города он плохо знал. Он всегда был отделен от них пустыней, когда-то Нефудом, теперь Сирийской пустыней. Общества, в которые разветвлялся Клуб, сообщали ему о проблемах каждого города; мисс Гертруда Белл, секретарь верховного комиссара по восточным делам, передавала ему знания о границах территорий пастбищ, генеалогиях кочевников.[695] Среди ужасной июльской жары он принимал депутации, восставших вождей, которые отказались подчиняться англичанам, но признавали вождя Восстания своим вождем. Ночью сдержанные аплодисменты принцев объявляли о его прибытии из глубины сумерек на какой-нибудь новый банкет. Он пригласил на ужин пятьдесят шейхов: он ожидал также, что может пригласить шерифскую партию и сделать так, чтобы в нее вступили массы умеренных, все, кто готов был вступить с ним в союз, хотя он был из правительственной партии. Христиане и евреи, которым было известно об отношении, которое всегда выказывал эмир к их единоверцам в Сирии и Палестине, не без облегчения слышали от него, что его государство не основано на религии, что он не знает ни правоверных, ни неверных, а знает лишь иракцев; утверждения, которым намек на дружбу англичан придавал некоторый вес. Оставались племена.

Крупные кочевые кланы Востока никогда не воспринимали без презрения власть, отдаленную от них: король, который не покидал своей столицы, становился оседлым жителем, а оседлые жители годятся лишь на то, чтобы их грабить. Фейсал переправился через Евфрат, перед большим фронтом кавалеристов, всадников на верблюдах, с гигантскими красными и зелеными знаменами. Кавалерия аназе, которая водоворотом крутилась вокруг него среди раскаленных песков, всадники дулейми на верблюдах, которые ждали его, сплошные горы мускулов, как львицы на их барельефах, шли позади огромного белого верблюда, над которым гигант-негр развернул знамя длиной в пять метров[696] — это были те люди, с которыми он шел на Эль-Уэдж. Снова присаживаясь в черных палатках, проходя сквозь решетки скрещенных веревок, бросающих тень на неподвижные лица его собеседников, когда снаружи крики и ружейные залпы терялись в вечной пустыне, он снова становился Великим Кочевником, признанным великими племенами, правоверным среди правоверных. В белом наряде, с коротким кинжалом принцев Мекки на поясе, он говорил в собрании вождей, глядя вдаль, как будто обращался к пустыне, пылающей у входа в огромный шатер:

[667] Мальро еще раз возвращается назад — в то время как предыдущие главы уже довели нас до октября 1920 года, Лоуренс вернулся в Оксфорд в августе 1919 года.

[668] На территории Колледжа Магдалины в Оксфорде находится Олений парк, где на лугу действительно живет стадо оленей. (Примечание переводчика).

[669] См. T. E. Lawrence by his Friends, Роберт Грейвс, стр.329–330.

[670] Который собирались создать (примечание автора).

[671] См. The Independent Arab, стр.323–325.

[672] В декабре 1920 года. См. T. E. Lawrence by his Friends, Уинстон Черчилль, стр.197; Черчилль передает это высказывание так: «Как! Вы хотите надеть узду на дикого осла из пустыни?» См. также этот известный эпизод: там же, Ральф Ишэм, стр.301–302, The Letters of T. E. Lawrence, стр.322–323, T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.254–255.

[673] См. T. E. Lawrence by his Friends, У. Черчилль, стр.197–198.

[674] Он был провозглашен конституционным монархом Сирии (включая Ливан и Палестину) Сирийским конгрессом в Дамаске 8 марта 1920 года.

[675] Возможно, это относится к Loyalties, т. II, стр.107–108 и 305–306.

[676] См. The Independent Arab, стр.323–325.

[677] См. T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.253–257. Абдулла ничего не говорил о подобном соглашении в этот период. Лишь шесть месяцев спустя (25 мая 1921 года) в его «Мемуарах» находится упоминание о беседе с Лоуренсом по этому вопросу. См. Memoires of King Abdullah of Transjordan, ed.Philip P. Graves, London, J. Cape, 1950, стр.200–201.

[678] Никакого официального документа, относящегося к этим переговорам, не обнаружено. По всей видимости, Лоуренс сообщил Абдулле только об отказе Лондона признавать его королем Ирака. Абдулла мог ждать своего королевства лишь от успеха восстания: тогда оно уже заканчивалось. Англия могла выбрать короля за пределами семьи Хуссейна, и со стороны Абдуллы было умнее попытаться найти какую-нибудь корону на арабских территориях, контролируемых англичанами, поддерживая Фейсала и Лондон, чем пытаться сделать это одному. Переговоры прошли не без труда, потому что Абдулла опубликовал в газете Мекки «Кибла» статью о своих правах на Багдад и отречение Фейсала; и он претендовал на то, чтобы Лоуренс предложил или пообещал ему английскую помощь в отвоевании Сирии взамен его отказа от Багдада; это было неубедительно. (Примечание автора). См. Memoires of King Abdullah of Transjordan, стр.203, сноска 1 на стр.204. (Примечание М. Ларе).

[679] 6 марта 1921 года.

[680] Уильям Эдмунд Айронсайд (1880–1959) — британский военный, в 1921 году командующий британскими войсками в Персии. Гарри Сент-Джон Б. Филби (1885–1960) — ученый-арабист, орнитолог, писатель, офицер британской разведки, сменивший Лоуренса как представитель Британии у короля Хуссейна. (Примечание переводчика).

[681] Отметим, что Мальро пропускает продолжение конференции в Каире (с 6 по 24 марта 1921 г.). См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.328.

[682] См. A Crackle of Thorns, глава III, стр.18–28.

[683] См. T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.259, сноска 46.

[684] См. T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.259–260.

[685] Об этом эпизоде необходимо прочесть Memoires of King Abdullah of Transjordan, стр.188–211 и A Prince of Our Disorder, стр.297–316.

[686] См. Catroux, Deux Missions au Moyen-Orient (1919–1922), стр.224, и Memoires of King Abdullah of Transjordan, стр.188–189.

[687] Отсылка к «Житейским воззрениям кота Мурра» Э. Т. А. Гофмана (благодарность профессору Ж. Буасселю из университета Монпелье, которому я обязан этим пояснением).

[688] См. T. E. Lawrence by his Friends, статья М. Х. Кута. Мальро сгладил этот эпизод. Вот его полный перевод: «… в Газе мы были шумно приняты толпой, которая кричала по-арабски «Да здравствует министр», а также за Англию, но главным их криком, который дошел до абсолютного неистовства, был: «Долой евреев» и «Перерезать им глотки». Мистер Черчилль и сэр Герберт были восхищены приемом, нимало не подозревая, что именно они кричали. / Лоуренс, очевидно, понимал все и рассказал это мне, но мы держались очень спокойно. В целом ситуация внушала ему серьезные опасения» (стр. 236).

[689] См. A Prince of Our Disorder, стр.301.

[690] См. T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.259–263.

[691] См. A Prince of Our Disorder, стр.301.

[692] См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.329.

[693] Некоторые подробности, которые последуют (до конца главы) могут исходить от Philip W. Ireland, Iraq. A Study in Political Development, London, Cape, 1937. Но большинство исходит от The Letters of Gertrude Bell, ed.Lady Bell, London, Ernest Benn, 1927 (см. том II, стр.599–616, 619–621 и 628–629).

[694] См. The Letters of Gertrude Bell, стр.602.

[695] См. The Letters of Gertrude Bell, стр.610. Мисс Белл осуществляла эту преподавательскую работу с помощью Корнуоллиса.

[696] См. там же, стр.614. На самом деле мисс Белл не указывает размеров знамени, но его можно видеть на фото, стр.614 и 616. Что до цифры пять, относящейся к другой вещи, не потому ли она появилась, что Мальро, читавшему слишком быстро, показалось, что она относится к размеру знамени?