Демон абсолюта: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Алленби из Дамаска настаивал на возвращении эмира, «чтобы усмирить экстремистов»…[513]

Пока что Клуб встречал расположение своего штаба. Но в Алеппо массовая манифестация закончилась резней армян[514]. Потом в мечети Омейядов мусульман убеждали массово записаться в шерифскую армию, чтобы с оружием в руках защищать страну от иностранной оккупации. Публично продавались ружья. С конца января сэр Марк Сайкс в Дамаске слышал в официальных речах, что арабы не потерпят английского вмешательства ни в Иерусалиме, ни в Багдаде, и что они могут лишь принять британских советников. Клуб не обладал ни тонкостью Фейсала, ни его осторожностью. Он с большей решительностью хотел более строгой независимости. В Дамаске 25 марта ждали второй манифестации, которая, несомненно, закончилась бы, как в Алеппо. Учитывая поведение английских властей, Риза-паша должен был сделать так, чтобы она была иной.

Чем эффективнее была политика Клуба для того, чтобы сделать явными сирийские претензии, тем уязвимее она становилась, когда развивалась и тяготела к вооруженному сопротивлению или восстанию. Клуб яростно нападал на Францию в Сирии, но Франции там не было: там были Англия и Фейсал. Франция не пришла бы в Сирию без уверенности в том, что Англия обеспечит ей поддержку; Англия была враждебна восстанию, и умеренные примкнули бы к ней. Экстремисты были готовы к бою; но также готовы претендовать на Багдад и Иерусалим. Фейсал, какова бы ни была его враждебность по отношению к Франции, беспокоился о том, что может найти в ней открытого врага в тот час, когда он не сможет рассчитывать на твердую поддержку английской армии. Он хотел прежде всего выиграть время — до прибытия в Сирию комиссии по расследованию. Он напрямую связался с Клемансо. Он знал, что тот менее враждебно настроен, чем Набережная Орсэ[515], больше прислушивается к английским аргументам, способен внушить свою волю. По поводу Сирии президент хмуро заявил: «Я не завоеватель!»[516] Он уступил Мосул и французские права в международном контроле над Палестиной. Его единственная позиция, прежде чем решено было направить комиссию, была сформулирована: «Франция в Сирии — так же, как Англия в Месопотамии». Чего он хотел от главы арабского правительства в Дамаске?

Гарантий для христиан, защищаемых Францией, и поддержки французских интересов.

Фейсал знал, что он обязан защищать христиан, какая держава ни стала бы мандатарием. Сирия в любом случае ожидала своего развития от иностранного капитала; экономическое превосходство перед войной принадлежало Франции. И Фейсал надеялся, путем принятия концессий, о которых Клемансо заявлял ему, разоружить своих принципиальных французских противников: «права», обеспеченные миллионами, которые Франция инвестировала в Сирию, казались ему более убедительными, чем права, обеспеченные крестовыми походами.

Устав воевать, он заявил: «Я буду вам другом, но никогда не буду вашим рабом»[517], и согласился.

Клемансо, считавший, что не стоит предоставлять побежденным союзникам самим выбирать лексикон их поражения, признал эмира начальником арабского правительства Дамаска, которому следовало доказать свою власть.

Можно по-разному толковать такое соглашение, от коммерческой сделки до завуалированного протектората; и его толковали тем более свободно, что его текста не существовало. Соглашение было написано; но эмир, понятия не имевший, как представить его в Арабском клубе, отложил его подписание, предпочитая «сначала вернуться в Сирию, чтобы подготовить дух населения». Комиссия должна была скоро туда отправиться…

Он отбыл на военном французском корабле.[518] Набережная Орсэ — раз в жизни согласившись в этом с Лоуренсом — выразила желание, чтобы тот его не сопровождал.[519]

Глава XXIX[520].

Престиж Фейсала достиг апогея в то время, когда эмир высадился в Бейруте.[521] Условия его соглашения с Клемансо оставались секретными, известно было лишь то, что Франция признала его власть. Городские сирийцы не без облегчения увидели, что их вождь наконец представляет Сирию, освобожденную от всякого покровительства Хиджаза. Он объявил о прибытии комиссии.[522] Его приверженцы в клубах, мобилизованные, встречали его от лица Сирии. В глазах умеренных он был тем, с кем власти согласились вести переговоры; в глазах экстремистов — тем, кто заставил Францию прислушаться к ним, а Англию — вспомнить о соглашениях с ними; представители двух держав в Бейруте на этот раз оказали ему почести, подобающие принцам. «Вот сын Пророка и наследник власти, — было сказано после его молитвы в великой мечети. — Если он прикажет, вы должны повиноваться ему, ибо он знаменует своего Предка…» Речь, которую он произнес перед толпой после прибытия, начиналась словами: «Независимость не дают, ее берут. Мир дал нам ее; нам остается взять ее, полностью, абсолютно», — а во второй речи, обращенной к созванной им знати, добавил: «Международная комиссия скоро прибудет в Сирию, чтобы прислушаться к гласу народа; ее рапорт будет нашим проводником на конференции. Будем действовать заодно, чтобы обеспечить нам абсолютную независимость. Если, не дай Бог, вы не нуждаетесь в ней, я нуждаюсь в ней сам, и я уверен, что просьбы о помощи, прежде чем мы будем уверены в независимости, угрожают нам порабощением, которого мы никогда не примем».

Эта речь была призывом к христианам: мусульман Фейсал уже убедил. Французов эти речи беспокоили только наполовину, потому что они находили там похвалы Клемансо и считали согласие с эмиром достигнутым. Но если в Париже Фейсал с прискорбием чувствовал слабость Клуба, в Бейруте и главным образом в Дамаске он чувствовал его силу; все прошлое его представало перед ним снова. Соглашение значило еще меньше, чем коммерческая сделка…

7 мая он встретился в Дамаске с видными политиками арабского движения. Сирийцы больше не страшились хиджазского империализма: Хиджаз собирался признать свое подчинение объединенной Сирии.

— Присутствующие не являются представителями своей страны по закону, но по духу представляют свое сословие или свой титул. Я спрошу вас: одобрите ли вы мои действия?

— Да, — закричали слушатели.

— Позволяет ли мне нация впредь управлять нашей внутренней и внешней политикой?

— Да здравствует наш эмир Фейсал!

— Поможет ли мне она добиться всего, чего я прошу, без условий?

— Да будет твоя воля!

Нури Шаалан поднял руку, и тотчас же наступила тишина:

— Мы, арабы, и наши семьи, и наши палатки, в твоем распоряжении, и более твои, чем твои собственные руки. Тот, кто поступит иначе, будет отвергнут Исламом!

Фейсал на этот раз далеко преступал позицию, принятую в Бейруте: его авторитет, который, по соглашению с Клемансо, ему было «поручено доказать», зависел от энтузиазма тех, кто его слушал. Он не только сказал: «Покажите, что вы не бараны, которыми торгуют! Те, кто нуждается в Америке, Англии, Франции или Италии — не наши. Мы заплатим советникам и техникам, как своим наемным работникам»[523]; он, кроме того, претендовал на независимость не только Сирии, но и Ирака. Через десять дней[524] он добивался от французского верховного комиссара отмены соглашения Сайкса-Пико, отмены административного контроля над Ливаном, право самому назвать всех иностранных советников; и требовал, чтобы Франция поддержала его претензии на Палестину, Мосул и Ирак. Тогда он принял бы французский мандат. Первым долгом мандатария было, в его глазах, обеспечить сирийское единство[525]. Верховный комиссар, с которым велась беседа, перенес встречу в Париж, и, месяц спустя, согласился на административную независимость, но настаивал на правах Франции на приграничную ливанскую зону и отказался от всякой поддержки претензий на Ирак, Мосул и Палестину, от всякого вмешательства в английские дела. Фейсал заявил о независимости без условий. Комиссия по расследованию прибыла в Иерусалим.

Но это уже не была международная союзная комиссия. Франция объявила ее бесцельной после соглашения Фейсала с Клемансо; и, констатируя, что не собирается заниматься Месопотамией, она не послала делегатов. Тем более этого не сделала Англия. Комиссия, ограниченная американскими членами, оказалась лишенной полномочий.[526]

Но, возможно, не лишенной эффективности по отношению к президенту Вильсону; а он — по отношению к будущей Лиге Наций, которая одна решила судьбу Сирии. Эмир, несмотря на свои речи, казалось, умалчивал о клубах и о Партии Независимости[527]; многие из их членов ждали, что услышат о параграфах соглашения с Клемансо… Именно для того, чтобы не быть отвергнутым ими, Фейсал был так резок. Они добивались выборов национальной ассамблеи. Далекий от того, чтобы противостоять подобной ассамблее, Фейсал сам готовил выборы. Отважная политика, потому что партия не собиралась ограничивать выборы арабской зоной, но включить в них всю Сирию, Ливан, Палестину и Месопотамию. Будь то страсть, неосторожность или ловкость эмира, но весомость арабского движения побуждала его вновь обратиться к требованиям, которые его отец когда-то представил сэру Генри Мак-Магону.

Алленби обратился к нему и просил ограничить выборы своей собственной зоной, а французы запретили их в Ливане. Они публично имели место в Дамаске, тайно — в других странах, на которые претендовала Партия независимости, и 20 июня ассамблея, собранная в Дамаске, приняла имя Сирийского конгресса и объявила себя легальным представительным органом Сирии.[528]

Она была им лишь наполовину. Выборы проводились в спешке, потому что Конгресс заседал до прибытия комиссии, и были двухступенчатыми, по турецкой системе, из них было исключено множество христиан[529], большинство ливанцев, которые при турецком господстве не голосовали; католики и евреи Палестины воздержались. Но она претендовала на то, чтобы представлять мусульманское население, и, несомненно, представляла политически активную его часть.

2 июля [1919 года] перед американскими членами комиссии Конгресс потребовал признания независимости Сирии, включая Палестину, под королевской властью Фейсала; признания независимости Ирака; отмены соглашения Сайкса-Пико и декларации Бальфура. Он отвергал всякую политическую опеку, принимал на двадцать лет помощь Соединенных Штатов, «на условии, что эта помощь не повлияет на полную независимость страны»[530]. Если не Соединенные Штаты, тогда он принимал Англию. Он формально отказывался от французского мандата и не соглашался на еврейское государство.

Решения были принятыы единогласно, за исключением того, которое принимало иностранную помощь — экстремисты хотели исключить его.[531]

С того дня, как мирная конференция признала — возможно — арабскую независимость, только армия, способная защищать Сирию против французской интервенции, превращала бы Конгресс в нечто большее, чем пустое собрание. Эту армию указания, направленные от Алленби Фейсалу, не позволяли ему расширять, но общества втайне ее готовили.

Французские войска в Ливане были малочисленными. Если Франция должна была предпринять в Сирии военные действия, дорогостоящие и трудные, то разве французское общественное мнение, уставшее от войны, не навязало бы правительству уход из Сирии?

[513] См. T.E.L. in Arabia and After, стр.392.

[514] Мальро не сторонник строгой хронологической последовательности. Это произошло 7 марта 1919 года. См. T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.182.

[515] См. T.E.L. in Arabia and After, стр.392.

[516] Жорж Клемансо адресовал эти слова (среди других, возможно?) генералу Эдуару Бремону. См. рассказ об аудиенции, которая имела место 14 февраля 1918 года, и была решающей, в Le Hedjaz dans la guerre mondiale, стр.248–249: «Президент Клемансо, в шляпе, как говорят, греческой, заговорил сначала с министром по делам колоний о разных вопросах, особенно о его планах по поводу туземцев Алжира. Затем он поставил вопрос о действиях в Сирии. Через несколько фраз он перебил: «Да, Сирия, я знаю, о чем речь; но во мне нет духа завоевателя. Потом, Сирия далеко, и, как я уже говорил, баталия выиграна во Франции, и только там». Полковник Бремон мог бы возразить, что этот «незавоеватель» отправил его, как и три тысячи других, в Касабланку в июле 1907 года, ради одного разбитого локомотива и нескольких убитых офицеров, «полностью сознавая, — как он говорил коменданту Ларрасу в Рабате в 1907 году, — какие проблемы это вызовет»; что в Сирии существуют те же французские традиции и интересы, как и в Марокко. Но он счел лучшим ограничиться ответом, что вопрос стоит не о завоеваниях, что Сирия была частью полей сражений, с возможностями маневра более широкими, чем во Франции». Хотя сразу и не подумаешь, это пишет полковник (затем ставший генералом) Эдуар Бремон. Всю свою книгу он говорит о себе в третьем лице.

[517] См. T.E.L. in Arabia and After, стр.394.

[518] Предположительно 24 апреля 1919 года.

[519] Но полковник Тула (Toulat), по просьбе эмира Фейсала, сопровождал последнего как французский связной офицер. Об этом эпизоде, содержащем забавные стороны, см. T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.201–202.

[520] Эта глава легка для чтения и живо написана, но историк не может слепо полагаться на нее. Описанные события были значительно более сложными и, кроме того, образовали кошмар для государственных мужей, которые пытались их пригладить. Источники, к которым можно обратиться, пристрастны и противоречивы. Мальро, очевидно, не мог иметь доступ ни к тридцати семи томам Documents of British Policy (B.F.O.P.O.), ни к тридцати томам Papers Relating the Foreign Relations of the United States Paris Peace Conference (F.R.U.S.), которые проливают свет на период, о котором говорится в этой части «Демона абсолюта». Более того, Мальро неправ в том, что рассматривает одновременно события в Сирии и Ираке. Эти события не были полностью независимыми друг от друга; но их в то же время можно рассматривать раздельно и более ясно показывать факты, скорее, чем переплетать их напрямую. Однако трудно их распутать в главе XXIX, где Мальро, подражая в этом, к несчастью, Т. Э. Лоуренсу, представляет совсем мало дат. Не всегда понятно, к какому периоду, даже к какому году (1919? 1920?) обращается Мальро, и иногда надо вернуться на несколько страниц назад, чтобы определить координаты во времени.

[521] Выехав 23 апреля 1919 года, он прибыл в Бейрут 30 апреля.

[522] Он отправился в путь 25 мая 1919 года и вернулся в Париж 27 августа. См. The Arab Awakening, стр.293.

[523] Речь Фейсала перед сирийской знатью, в городской ратуше Дамаска, 7 или 9 (по различным источникам) мая 1919 года. Это полностью согласуется со взглядами Мальро. В ходе беседы с Гастоном Палевски, изложенной в «Зеркале лимба», он сказал: «Это правда, Азия нуждается в европейских специалистах; но неправда, что она должна принять их как хозяев. Достаточно, чтобы она им платила. Сомневаюсь, что империи долго проживут после победы двух держав, которые провозглашают себя антиимпериалистами».

[524] 17 или 19 мая 1919 года.

[525] По этому вопросу см. R. Gontaut-Biron, Comment la France s’est installee en Syrie, 1918–1919, Plon, 1922. Автор не только видел все собственными глазами, но и был не столько дипломатом, сколько, в определенной степени, актером. Но слишком часто его утверждения основываются лишь на его собственном свидетельстве.

[526] См. Gontaut-Biron, там же, стр.262–283; The Arab Awakening, стр.294; T. E. Lawrence, la France et les Français, стр.204–208.

[527] Один из их ораторов в мечети Омейядов заявил, что, если эмир не будет им послушен, его «выбросят, как финиковую косточку». (Примечание автора).

[528] См. The Arab Awakening, стр.292–293.

[529] Там же, стр.293, говорится прямо противоположное: «На открытии присутствовали 69 делегатов из 85, представляющих Сирию и Палестину, включая христиан, доля которых была выше, чем их истинное число в стране».

[530] Там же, стр.441.

[531] Последние два абзаца могут происходить от Дж. Антониуса, стр.440–442, приложение G, «Резолюции генерального сирийского конгресса». Если эти сведения Мальро взял и не оттуда, тот их полностью подтверждает.