Облачно, возможны косатки: читать начало книги онлайн

История Морган вообще довольно интересна. В июне 2010 года ее нашли маленьким детенышем на пляже в Голландии истощенной и умирающей и поместили в дельфинарий города Хардервейка. Выглядела она плохо, и на успешный исход никто особо не надеялся, но, на удивление, в бассейне Морган вскоре почувствовала себя лучше и начала набирать вес. Вскоре после того, как она пришла в норму, активисты стали требовать выпустить ее на свободу. Возглавила это движение Ингрид Виссер из Новой Зеландии. Ингрид когда-то довольно активно изучала новозеландских косаток и даже защитила на эту тему диссертацию и опубликовала несколько статей. Но со временем стремление к публичному признанию победило в ней любопытство ученого. Сначала она искала известности, снимаясь в научно-популярных фильмах, публикуя автобиографию и давая женским журналам интервью под скромным прозвищем Принцесса китов, но потом нашла себя в движении против дельфинариев.

Ингрид и ее единомышленники организовали кампанию под названием “Free Morgan”, требуя выпустить в море одинокого маленького детеныша косатки. К тому времени ученые по репертуару звуков Морган установили, что она относится к норвежской популяции. К сожалению, определить ее семью, как это сделали со Спрингер, было невозможно – норвежские косатки пока еще плохо изучены, и отдельные семьи с их диалектами почти не описаны. Все, что мои коллеги из Сент-Эндрюсского университета смогли сообщить команде активистов, – это то, что Морган родом откуда-то из Норвегии. Но Ингрид и ее товарищей это не смутило – они без тени сомнения начали врать в своих публичных заявлениях, что семья Морган найдена и дело за малым – вернуть ее туда. Тут еще есть такой нюанс, что распределение норвежских косаток довольно изменчиво, так как следует за распределением стад зимующей сельди, и даже если бы действительно удалось установить, к какой семье относится Морган, на ее поиски мог бы уйти не один год. Тем не менее кампания “Free Morgan” набирала обороты, щедро финансируемая добрыми и эмоциональными сторонниками, которые верили всем заявлениям Ингрид и ее команды и не жалели средств, чтобы «вернуть маленькую косатку в семью».

Через некоторое время дельфинарий Хардервейка договорился о передаче Морган в Лоро-парк на Тенерифе, где уже содержалось несколько косаток, родившихся в неволе. Ее приняли там не сразу – косатки отнюдь не добродушные морские панды, какими их представляют себе фанаты, и маленькую Морган поначалу шпыняли и кусали, но со временем она влилась в коллектив. И вот тут-то выяснилось одно интересное обстоятельство – Морган оказалась глухой. Сначала это обнаружили тренеры, а потом подтвердили ученые с помощью метода вызванных потенциалов: на кожу головы животного крепятся присоски-электроды, регистрирующие потенциал, который возникает в слуховом нерве, когда животное слышит звук. Скорее всего, именно глухота послужила причиной того, что Морган отбилась от семьи и, одинокая и умирающая, выбросилась на берег в Голландии. Но, очевидно, глухой она была не с рождения, так как успела выучить репертуар криков своей семьи.

Новость о глухоте Морган прозвучала как гром среди ясного неба для португальского студента по имени Мигел – моего коллеги по лаборатории в Сент-Эндрюсском университете, где я в тот момент работала. Мигел писал магистерскую диссертацию по акустическому репертуару Морган, и предполагалось, что основной упор в исследовании будет сделан на вокальное обучение – освоит ли она какие-то звуки из репертуара местных косаток после того, как попадет в Лоро-парк. К тому моменту Мигел как раз завершил анализ записей ее звуков, сделанных в Хардервейке, и собирался ехать в Лоро-парк за новыми. Когда в лабораторию пришла новость о глухоте Морган, Мигел стал известен в университете как «единственный в мире студент, изучающий вокальное обучение глухой косатки».

Впрочем, диссертацию Мигел все-таки защитил, сместив акценты на описание разнообразия репертуара Морган и комбинаторные типы звуков, которые характерны для норвежских косаток, но редки в других популяциях. А вот активисты кампании “Free Morgan” продолжали стоять на своем – освободить ее, и хоть ты тресни. Глухая косатка в океане – это как слепой человек в лесу, ведь слух для этих животных – основной канал передачи информации, и даже ориентируются они в значительной степени с помощью эхолокации – щелчков, отраженных от различных препятствий. Это понимала даже Ингрид, поэтому факт глухоты Морган активисты сначала замалчивали, а потом стали отрицать, заявляя, что это просто зловредные слухи.

Справедливости ради стоит сказать, что такой подход характерен не только для антидельфинарщиков, он вообще распространен среди активистов. Один весьма уважаемый и заслуженный работник известной природоохранной организации как-то раз кратко и емко сформулировал его суть следующим образом: «Мы не имеем права признавать свои ошибки».

Современная природоохранная деятельность – это не отмывание птиц от нефти, не ловля браконьеров и не спасение китов из сетей. Это прежде всего политика. Для того чтобы эффективно работать в условиях существующей реальности, необходимо уметь пользоваться теми же методами, что и оппоненты. Большинство активистов приходят в эту область из стремления изменить мир к лучшему, но чистый идеалист, полный благих намерений, не знает, как их реализовать. Если он хочет этому научиться, ему нужно понять, как работает этот мир, и приспособиться к его идиотским законам. Чем успешнее человек это делает, тем больше у него возможностей что-то изменить, но меняется и он сам. Мало кому удается чего-то добиться, не растеряв часть своих идеалов, и, как правило, чем большего человек смог достичь, тем меньше идеалов он сохранил. Поэтому у того, кто хочет бороться, например, за охрану природы, по большому счету есть два пути: остаться чистым и честным и ограничить свое влияние посадкой деревьев и подписанием петиций в Фейсбуке либо стать профессиональным природоохранным политиком, который заботится не столько о природе, сколько о стратегической правильности решений с точки зрения источников финансирования.

Правда, это тоже работает далеко не всегда: организации, которые подвергаются нападкам активистов, имеют свои защитные механизмы. Поэтому Морган до сих пор остается в Лоро-парке и даже недавно родила дочь, получившую имя Ула. Для океанариумов Морган очень ценна тем, что не является родственницей остальным косаткам, содержащимся в неволе. За годы, прошедшие с запрета отловов в США, Канаде и Исландии, происходящие оттуда косатки успели многократно перемешаться в океанариумах, и сейчас большинство животных второго и третьего поколений в той или иной степени родственны друг другу. Морган для Лоро-парка – «свежая кровь», которая дает надежду на успешное продолжение программы размножения косаток в неволе, чтобы наплодить еще больше черно-белых Маугли для развлечения публики и выкачивания денег из ее карманов.

Карагинский квест

Когда меня спрашивают, что самое трудное в полевой работе, я без колебаний отвечаю: логистика. Не жизнь вдали от цивилизации, не холод и сырость, не отсутствие душа и интернета и даже не (весьма иллюзорная) опасность быть съеденным или покалеченным объектами исследований, а вот эта вот вечная необходимость организовывать перемещение людей и оборудования из пункта А в пункт Б делает экспедиционную работу такой тяжелой и изматывающей. Представьте, что раз в полгода вам приходится упаковывать все свое добро и перевозить на новое место. Представили? А теперь представьте, что дорог и сухопутного транспортного сообщения между пунктами А и Б нет, и вам каждый раз приходится подгадывать, когда туда выйдет судно, и лично договариваться о перевозке вашего груза.

История эта началась с того, что мы очень захотели попасть на остров Карагинский. Авачинский залив уже порядком поднадоел нам, хотелось новых косаток и новых горизонтов. В рейсе 2002 года Карагинский залив запомнился нам тихой солнечной погодой, спокойной, «как в ложке», водой и обилием косаток, но провели мы там до обидного мало времени – всего-то пару дней. Много лет мы вынашивали планы, как бы добраться туда и поработать хотя бы месяц. Наконец в августе 2008 года мы начали реализовывать программу по освоению Карагинского.

В организации подобных экспедиций есть два основных этапа. Первый – добраться до населенного пункта, расположенного неподалеку от предполагаемого места работы. Поскольку между населенными пунктами, как правило, хоть иногда курсирует какой-то транспорт, то перемещение осуществляется его силами. Это значительно дешевле, чем нанимать специальное судно, но влечет за собой массу разнообразных последствий.

Второй этап – из этого населенного пункта добраться до собственно места исследований. Точнее, до места расположения полевого лагеря, потому что место исследований-то у нас находится в море, но пребывать там круглосуточно, не имея достаточно большого плавсредства, увы, невозможно. В принципе, при большом желании можно работать и из населенного пункта. Но, как правило, населенные пункты находятся не в самых хороших для работы местах, к тому же жить там гораздо дороже, чем в полевом лагере, и возникает много дополнительных трудностей – например, где оставлять лодку и бензин.

В случае с Карагинским заливом роль перевалочного пункта играл поселок Оссора – местный административный центр. По камчатским меркам это довольно большое селение – около 2000 жителей, имеющее регулярное сообщение с городом по воздуху и по морю. Самолет нам не подходил – во-первых, дорого, во-вторых, груз все равно нужно отправлять морем, а подгадать так, чтобы прилететь прямо к приходу судна, в условиях камчатской действительности почти невозможно. Кроме того, у нас была надежда, что капитан согласится высадить нас без захода в Оссору прямо на острове, что сэкономило бы массу времени, сил и денег.

Бурдин, поначалу смотревший на все это с долей здорового скептицизма, в итоге все-таки заразился нашим энтузиазмом и даже сам решил отправиться с нами. Правда, сразу поехать он не смог и собирался догнать нас через пару недель. Александр Михайлович всегда гордился своими обширными связями, и в Оссоре у него тоже оказался знакомый – сокурсник по Кировскому охотоведческому Василий Пермяков, работавший в местном рыбнадзоре. В телефонном разговоре Пермяков выразил готовность встретить нас, найти жилье и место для хранения оборудования и договориться насчет заброски на остров. Впрочем, мы искренне надеялись, что все это не понадобится, поскольку уже договорились с капитаном идущего в Оссору ПТР (приемно-транспортного рефрижератора), что он выгрузит нас прямо на острове.

Пэтээр – небольшое суденышко, бо́льшую часть которого занимают трюмы с грузом. Часть груза едет на палубе, причем на Камчатке пэтээры нередко нагружают так, что ватерлиния уходит на метр-полтора под воду. Изначально они предназначались для перегрузки и перевозки рыбной продукции с судна на судно или на берег при работе больших рыболовецких флотилий, но с приходом на Дальний Восток постсоветской разрухи на какое-то время пэтээры стали едва ли не главным морским транспортом. Из города на них везли по поселкам продукты, автомобили и что угодно еще (однажды даже пришлось видеть на верхнем мостике овцу и пару тонн сена в придачу). В обратный рейс они загружались икрой и рыбой, а по случаю и цветметом. За верткость и предприимчивость команд, а также за способность самостоятельно загрузиться и разгрузиться пэтээры на Камчатке прозвали «воровайками». Пассажиров на такие суда официально брать запрещалось, так как не было условий для их перевозки – достаточного количества спасательных средств, а зачастую и просто спальных мест. Но летать самолетом – дорогое удовольствие с непредсказуемым результатом, поэтому многие старались добраться на грузовых судах нелегальными пассажирами.

Лишних кают на судне не оказалось, так что нам предложили ехать в кают-компании – комнатушке размером с кухню, бо́льшую часть которой занимал стол на шесть – восемь человек. За этим столом нам предстояло провести ближайшие три дня, за исключением тех моментов, когда у команды был завтрак, обед, полдник или ужин, – на это время нам приходилось выбираться наружу и торчать наверху, прячась от холодного ветра за рубку. Ночью двое из нас – Женя Лазарева и Саша Волков – спали на скамьях, каждая из которых была чуть поуже и покороче полки в плацкарте, а двое других (мы с Иваном Федутиным) – на полу под дверями кают стармеха и старпома, открывавшихся прямо в кают-кампанию. Вахта стармеха приходилась как раз на ночь, так что он постоянно спотыкался о наши сонные тела и путался тапочками в спальниках.

Но хуже всего был телевизор. Свободные от вахты члены экипажа приходили в кают-кампанию посмотреть какое-нибудь кино и поиграть в нарды. Выбор фильмов у них был небогатый и подобранный под вкус аудитории, поэтому целыми днями нам приходилось смотреть жесткое рубилово пополам с сюрреалистическим трэшем.

Отдельного упоминания заслуживает устройство гальюна. Я не знаю, кто проектировал суда типа ПТР и из каких соображений он решил сделать вход в гальюн снаружи. Возможно, он заботился о том, чтобы запах не проникал в жилые помещения. Но в результате при любой мало-мальской волне поход в гальюн превращался в настоящее приключение. Волна жизнерадостно хлестала в шпигаты и заливала страждущего в лучшем случае по колено, а нередко и целиком.

Уже на второй день пути стало ясно, что к Карагинскому мы подойдем ночью. Ждать ради нас утра никто, естественно, не собирался. Посовещавшись, мы решили все-таки попробовать выгрузиться в темноте, так как идти в Оссору никому не хотелось.

На третий день мы прошли мыс Озерной, и на горизонте показался остров Карагинский. Ближе к вечеру нас позвали на мостик – вахтенные заметили впереди несколько китов. Это оказались горбачи, но мы никак не рассчитывали на такую встречу, и все наши фотоаппараты были тщательно упакованы и заложены в груду барахла, распиханного в щелях между контейнерами на палубе. Проявив чудеса акробатики, Женя все-таки умудрилась достать фотоаппарат и успела отснять хвост одного из китов. Мы посчитали это добрым предзнаменованием. И ошиблись.

На закате начал подниматься ветер, крепнувший по мере приближения к острову. Мы сидели в кают-компании, с тревогой ощущая усиливающуюся качку. Когда глубокой ночью судно подошло к перешейку, на который планировалась высадка, стало ясно, что ничего не выйдет. Ветер разыгрался не на шутку, вдоль бортов катились частые острые волны с пенистыми гребнями. В такую погоду даже простой выход на лодке был бы опасным мероприятием, а уж о разгрузке и вовсе не могло быть и речи.

Следующее утро мы встретили на пирсе поселка Оссора. Ветер продолжал задувать, небо затянуло плотными облаками, а окружающие постройки выглядели угрюмо и негостеприимно. Мы стали звонить Василию Пермякову. Мобильный оказался недоступен, а по домашнему жена объяснила, что он уехал на охоту и вернется, возможно, завтра. Или послезавтра.

Делать было нечего – мы пошли в Оссору искать альтернативные выходы из ситуации. В поселке была гостиница, но цены в ней оказались слишком высоки для нашего экспедиционного бюджета, к тому же это не решало проблему, куда девать оборудование, продукты и бочки с бензином.

Мы решили зайти к жене Пермякова, чтобы объяснить ей ситуацию и спросить, нельзя ли воспользоваться их гаражом в качестве склада. Она встретила нас вежливо и сочувственно и даже напоила чаем с бутербродами, но видно было, что мы и наши проблемы ей сейчас совершенно неинтересны. И все-таки именно она нашла для нас выход из ситуации. В попытке решить вопрос со складом она позвонила человеку со странным именем Аттила. Выяснилось, что склад есть, и вскоре на большом кузовном джипе подъехал сам Аттила. Он быстро и деловито организовал разгрузку нашего барахла и на взявшемся неизвестно откуда тракторе отвез его в большой полупустой ангар. Когда погрузка-разгрузка была закончена, Аттила спросил, где мы остановились.

– Нигде, – честно ответили мы и рассказали свою печальную историю.

Аттила окинул нас внимательным взглядом, быстро переговорил с кем-то по телефону и кивнул в сторону джипа:

– Поехали. Будете жить у нас.

Оказалось, что он не местный житель, а рыбинспектор из Петропавловска, вдвоем с напарником командированный на лето в поселок для надзора за рыбным промыслом. Их история покорения Оссоры началась так же бесславно, как и наша. Сойдя с самолета и сравнив командировочные с ценами на гостиницу и еду, они поняли, что попали. Но ребята не растерялись и быстро взяли в оборот местных рыбопромышленников, выбив себе квартиру и бесплатную кормежку на рыбзаводе. Квартира была двухкомнатной – в одной комнате жили Аттила со вторым инспектором Сергеем и телевизором, а в другой предложили разместиться нам. Когда мы спросили о владельцах квартиры, ребята то ли в шутку, то ли всерьез ответили, что хозяйку забрали в рабство. Что это значит, мы на всякий случай решили не выяснять.

Наши гостеприимные хозяева представляли собой колоритнейшую парочку российских госслужащих – венгр и кореец, они постоянно подшучивали над происхождением друг друга и спорили, кто из них более русский. Когда они не разъезжали на своем джипе по округе в поисках нарушителей, то бо́льшую часть времени смотрели телевизор. Особой популярностью пользовался телесериал «Ко мне, Мухтар!», который они смотрели уже в третий раз и выучили наизусть. Во время просмотра Аттила и Сергей язвительно комментировали действия персонажей и наперегонки с теми озвучивали реплики и диалоги.