Немаловажным отрицательным фактором для дальнейшей судьбы новой экономической политики было то, что среди 24 403 предпринимателей Украины (без сельских хозяев) 53 процента составляли лица еврейской национальности и только 32,4 процента — украинцы. Среди 381 заводчика и фабриканта евреев насчитывалось 78,5, украинцев — 6,3 процента, русских — 7,1. Из 3776 торговцев, использовавших наемный труд, евреями были 73,6 процента. Учитывая, что за 1918–1921 годы в 694 населенных пунктах Украины различные политические силы организовали 887 еврейских погромов (в 1919 году на украинской территории проживала большая часть российских евреев — 3,3 млн человек), рецидив антисемитизма не исчез, а значит, и впечатление о том, что якобы «нэп выгоден жидам», овладевало многими. Дополнительным раздражителем для роста антисемитизма послужила попытка центра колонизовать евреями пахотные земли на юге Украины. Осенью 1923 года Политбюро ЦК РКП(б) обсудило докладную записку ряда видных евреев-партийцев о создании к ноябрю 1927 года государственной еврейской автономии в районе Одесса — Херсон — север Крыма и далее по побережью Черного моря до границ с Абхазией, включая регион Сочи, общей площадью 1,1 млн квадратных километров. В январе 1924 года речь шла уже об автономном еврейском правительстве, федерированном с Россией. Из-за сопротивления руководства УССР автономию решили формировать на более ограниченной территории. В конце концов, по настоянию И. В. Сталина, были организованы только комитеты по земельному устройству еврейского населения. В 1927 году на землях Херсонщины возник еврейский район с центром в Калининдорфе. По проекту А. Брагина к концу 20-х годов предусматривалось вовлечь в сельскохозяйственное производство 500–600 тысяч евреев, выделив им 1 млн 830 тыс. десятин. Одновременно за Урал из Украины вынуждены были мигрировать 482 100 украинцев, а из Крыма депортировали 20 тысяч крымских татар. Не случайно поэтому в южных губерниях Украины с 1924 года наблюдались еврейские погромы, хотя и не такие кровавые, как ранее.
Своего расцвета нэп достиг в 1926 году: к этому времени оплата труда в индустрии выросла в 1,6 раза в сравнении с 1924 годом, учителям ее повысили в 3,6 раза, шло массовое строительство или капитальный ремонт жилья, 14-дневный ежегодный отпуск для рабочих стал обязательным, доходы крестьян на треть превышали довоенные.
В течение 1922–1924 годов червонец, равный десятирублевке Николая II, вытеснил советские знаки, будучи равен шести американским долларам. Червонцы на четверть обеспечивались золотом, платиной, иностранной валютой, а на три четверти — товарами широкого потребления, краткосрочными векселями и другими обязательствами. С октября 1923 года бюджет исчислялся только в червонцах, что позволило несколько повысить процентные ставки по вкладам, эмиссия держалась в размере 6,3 процента от доходов бюджета.
Но с 1925 года Госплан нарушил принцип «живи по деньгам» и эмиссия перестала быть строго пропорциональной росту товарооборота. Госбанк вытеснил акционерные и коммерческие банки, получив монополию на распределение кредитных ресурсов. Возникло своеобразное «крепостное право» — прикрепление клиентуры к одному банку, будь то Промбанк, Торгбанк, Сельхозбанк или Цекомбанк. Централизация методов регулирования бюджета сохраняла его устойчивость, но резко снизила хозрасчетную заинтересованность предприятий. И хотя номинальная зарплата выросла за 1926–1932 годы, но реальная упала на 67 % из-за нестабильности рубля и высоких цен на товары. Хроническую нехватку товаров несколько смягчали частники. Крайне низким оставалось пособие по безработице. Все это вместе взятое приводило к протестному движению рабочих в форме т. н. «волынок», «итальянских забастовок», стачечным настроениям. Несмотря на репрессии, стачка, к примеру, на Константиновском бутылочном заводе в 1926 году продолжалась 18 часов. В ней принимали участие 1544 работника предприятия.
В течение всего так называемого нэповского периода не прекращалось наступление на частника, хотя к началу 1929 года потребление населением сахара достигло лишь 75 % невысокого уровня потребления 1913 года, по хлопчатобумажным тканям данный показатель составил 80 %, появились очереди — верный признак дефицита. В селах Украины конца 20-х годов более 43 % мужчин и две трети женщин оставались неграмотными, и это не давало исчезнуть духу «народной расправы» с «буржуями».
К тому же с мая 1925 года наблюдалось падение производительности труда в индустрии, хотя фонд зарплаты сохранял стойкую тенденцию роста. В ряде регионов заработная плата в промышленных отраслях превысила 72 процента уровня накладных расходов, что консервировало технологическую и техническую отсталость. Отчетность государственных трестов продолжала оставаться, по словам председателя ВСНХ СССР Ф. Э. Дзержинского, сплошной фантастикой, квалифицированным враньем. К 1 марта 1927 года из 14 товарных бирж Украины остались четыре, упал фактор планового регулирования, зато росла распределительная тенденция бюрократического типа, соотношение плана и рынка грубо нарушалось.
Важно отметить, что мозаичный характер, сложность рыночных отношений требовали высококвалифицированных кадров, а их-то как раз и остро не хватало: до 1927 года среди руководителей индустрии УССР было только 22 процента лиц с высшим и средним образованием, из 529 членов правлений трестов, директоров крупных предприятий и их заместителей такое образование имели 155 человек, а 71,7 процента — лишь начальное. До июля 1924 года труд управленцев высшего звена оплачивался недифференцированно, причем беспартийный директор завода мог получать до 500 рублей, а коммунист — не более 300. Однако после 18 июля 1924 года с введением персональных окладов руководству, превышавших зарплату рабочего от 4 до 30 раз, появился противоположный перекос.
После этапа подъема сельского хозяйства на базе нэпа к концу 20-х годов определилась его стагнация. Большинство хозяйств имели очень низкую товарность, ограниченные возможности для роста урожайности, улучшения пород скота.
В середине 20-х годов в селах Украины существовали четыре типа хозяйств: потребительские с посторонними заработками, потребительские натуральные, переходные к рыночному типу и с комплексным сельскохозяйственным производством. В северной и южной Лесостепи три четверти дворов оставались маломощными, из каждых шести хозяйств только одно начинало продвигаться к рынку. Почти половину налогов уплачивали зажиточные хозяева, зато 36,8 процента бедняцких до 1929 года не платили ни копейки. Следовательно, стимулов становиться богатыми оставалось не так много.
К осени 1929 года резко увеличилось количество брака в индустрии: бой стекла на четверть превысил норму, крайне некачественными стали такие товары, как кирпич, металлопрокат, текстиль, лесоматериалы, фарфор и фаянс, товары кожевенного и пищевого ассортимента (даже градусники), а брак рельсов, железнодорожных осей и бандажей «зашкалил» за 50 процентов. Безобразными по качеству были молотилки харьковского завода «Серп и молот», пришлось ввозить косы, кастрюли, посуду, даже ночные горшки из Австрии. Если на лучшей обувной фабрике СССР выпуск обуви на одного рабочего составлял 4,3 пары, то в Чехословакии — 12 пар, в США — 7 пар и т. п.
Ограничения частнопредпринимательской деятельности привели к бегству частного капитала из легальной сферы. Тогда за дело взялись органы ОГПУ и «рабочего контроля», реквизируя у нэпманов валюту и драгоценности. Было полностью проигнорировано предложение В. Ленина весны 1922 года: подумать над тем, как ограничить рост социального расслоения, не останавливая развития производительных сил. Но с 1926–1927 годов в бюджете резко возрос объем капитальных вложений в индустрию при незначительном их повышении для нужд села. Этим актом сознательно нарушалось равновесие на рынке — подрывался фундамент нэпа. В 1929 году с новой экономической политикой было покончено окончательно, страна перешла к более привычным административно-распределительным методам, попытавшись вторично провести коммунистический штурм и пролетаризацию на селе.
Укрепление большевистской диктатуры
Во второй половине 1920 года в рядах РКП(б) шла дискуссия о необходимости режима «рабочей демократии» во внутрипартийной жизни. Ярким свидетельством наличия в партии самостоятельно мыслящих личностей являлось существование оппозиционных группировок, создание комиссии по проверке законности привилегий и льгот высших руководителей РКП(б), не исключая В. И. Ленина.
Лидеры оппозиционного течения «демократического централизма» в Украине одобряли курс на преодоление «назначенства» и бюрократизма, плодивших карьеризм и приспособленчество. Однако X съезд РКП(б), руководствуясь указанием о том, что партия — не дискуссионный клуб, запретил существование фракций и группировок, что, по сути, означало искоренение инакомыслия. Симптоматично, что результаты проверки уровня материальной обеспеченности обитателей Кремля с анализом допущенных ими злоупотреблений были положены «под сукно» на 75 лет.
Некоторое время, даже после смерти В. Ленина, компартия Украины, несмотря на устранение с поста председателя Совнаркома УССР независимого X. Г. Раковского, сохраняла полусамостоятельный статус. Естественно, и для нее были характерны те же болезни, что и в целом для РКП(б): неприятие критики, нетерпимость к некоторым социальным группам населения, бюрократизация, приверженность к силовым методам управления с опорой на чекистский аппарат. Характерный пример: 20 августа 1920 года контролируемый большевиками Наркомат финансов Украины распорядился обменивать несоветские деньги только с разрешения местных Советов семьям красноармейцев и бедноты на сумму месячного прожиточного минимума, а остальные деньги аннулировать. В этом решении отчетливо видно, какие именно категории населения партия считала враждебными или ненужными.
Группа влиятельных политиков Политбюро ЦК КП(б)У некоторое время попыталась отбивать атаки центра на прерогативы республиканских органов. Так, в начале августа 1923 года заместитель председателя Госплана СССР Г. Пятаков внес в ЦК РКП(б) проект изменений в управление индустрией. В нем предусматривалось лишить Украинский совет народного хозяйства права руководить ключевыми трестами, в том числе такими, как «Химуголь», «Южмаштрест», «Текстиль-трест», «Сахаротрест». В результате могло оказаться, что в распоряжении УСНХ оставалось бы 5 процентов рабочего класса. Возмущенный председатель правительства УССР В. Я. Чубарь не замедлил с резким осуждением данного проекта: «Или это крайнее проявление реакции против самостийницких уклонов на местах, или современная нэповская заправка и потеря всяких Здоровых оргперспектив». Проект Г. Пятакова тогда удалось отклонить.
Руководство Украины и органы республиканских филиалов ОГПУ активно участвовали в кампании Высылки за границу оппозиционных к программе и тактике РКП(б) интеллигентов. В ночь на 18 августа 1922 года из Екатеринослава, Киева, Одессы, Харькова было депортировано за рубеж 77 интеллигентов — в основном врачей, агрономов, инженеров, литераторов, экономистов. Их предупредили, что в случае самовольного возвращения на родину они будут расстреляны.
В конце 1923 года верхушка КП(б)У осудила выступление Л. Д. Троцкого и его сторонников (за исключением наркома внутренних дел И. Николаенко, которого немедленно сняли с должности, сфабриковав дело о хулиганстве). Поддержав И. Сталина в борьбе с Л. Троцким, Л. Каменевым и Г. Зиновьевым за власть в партии и стране, КП(б)У с 1925 года пользовалась определенной поддержкой Генерального секретаря. В частности, все перемещения дипломатов из УССР согласовывались с аппаратом ЦК КП(б)У, хотя еще в августе 1923 года все консульства и дипломатические службы УССР были слиты с посольствами союзного Наркомата иностранных дел. Но Комиссия по иностранным делам Политбюро ЦК КП(б)У оказалась распущенной только 9 июня 1926 года, причем по инициативе национал-коммуниста Н. А. Скрыпника.
Не следует, конечно, переоценивать самостоятельность КП(б)У — по Уставу она имела примерно такие же полномочия, как любой губком партии Российской федерации. И. Сталин в этот период маневрировал, ведь еще в 1922 году он откровенно заявил, что независимость национальных республик — это просто «показуха», необходимая в годы гражданской войны, когда ради победы над врагами следовало непременно демонстрировать либерализм Москвы в национальном вопросе.
Централизация руководства в стране происходила по линии полного подчинения государственных органов соответствующим партийным комитетам. Со временем этот процесс приобрел все признаки узурпации властных полномочий и превращения Советов в безгласные органы — рупоры парткомов. Именно высшие инстанции РКП(б) — ВКП(б) с 1919-го до июля 1928 года передали в состав России и Белоруссии территории, на которых из 478 тысяч жителей 69 процентов являлись этнографическими украинцами. В то же время к УССР отошли регионы, где проживал 278 081 человек, т. е. в 7,4 раза меньше, чем по украинскому проекту размежевания ноября 1924 года. Вне границ Украины остались два миллиона украинцев Курской, Воронежской губерний и Северо-Кавказского края.
12 октября 1924 года с расчетом на потенциальную советизацию Бессарабии и Румынии, углубление революционного брожения была создана искусственная Молдавская АССР из частей Одесской и Подольской губерний Украины. Еще в феврале 1924 года группа большевиков-молдаван во главе с неистовым Г. И. Котовским направила письмо харьковскому и московскому ЦК с просьбой о создании Молдавской республики, но до провала советско-румынских переговоров в Вене этот вопрос не решался. Только 29 июля ЦК РКП(б) одобрил такую инициативу, а чтобы ускорить дело, санкционировал бессарабских большевиков на Татарбунарское восстание, в ходе которого 16 сентября 1924 года в Бессарабии была провозглашена советская власть. Естественно, румынская армия быстро подавила выступление, а СССР не посмел оказывать прямую помощь восставшим, опасаясь возможных осложнений. Молдавская автономия в 1926 году насчитывала 227,8 тысячи украинцев (48,5 %), 172,4 тысячи молдаван — 30,2 % (из общего количества населения 572,3 тысячи человек). Хотя румынские коммунисты предлагали ввести в МАССР в качестве государственного румынский язык — как более развитый лексически, без варваризмов, а большевики-молдаване защищали молдавский, последнее слово осталось за ЦК КП(б)У: в качестве равноправных государственных введены украинский, русский и молдавский языки. Предложение Н. А. Скрыпника о включении новообразованной республики в состав России не прошло.
Чтобы коммунистическая идеология доминировала в обществе, в апреле 1921 года в Харькове был организован суд над 24 интеллигентами, хотя их вину так и не удалось доказать. Затем состоялся судебный процесс в Киеве над членами ЦК УПСР, в 1922-м судили лидеров российских эсеров, в 1923-м нанесен очередной удар по все еще популярной среди части рабочих РСДРП(м) и ее молодежному крылу.
До 1923 года в заводских коллективах было очень мало членов и кандидатов в члены КП(б)У — каких-то 2–3 процента. Тогда началась усиленная вербовка пролетариев в ряды правящей партии, ускорившаяся после смерти В. Ленина, когда прошли так называемые ленинские призывы. Таким образом удалось к 1926 году увеличить число партийцев среди пролетариата Украины до 10 процентов. Новые члены партии, рекрутировавшиеся в основном из рабочих-маргиналов или правдолюбов-романтиков, не обладали необходимой политической культурой, легко подвергались идеологической обработке, тяготели к обожествлению вождей. Но иного выбора время не предоставляло, потому что в середине 20-х годов интеллектуально развитые, квалифицированные рабочие даже в крупных индустриальных центрах Украины составляли в лучшем случае 5–6 процентов, а в уездах — и того меньше. Даже в начале 1927 года 90,5 % членов КП(б)У имели лишь начальное, незаконченное начальное или домашнее образование, 8,3 % — среднее, 0,8 % — высшее. По оценкам идеологического отдела ЦК, в 1923 году 65 % коммунистов являлись политически неграмотными, в селах — более 90 процентов. В. Ленин еще в 1921 году считал уровень в 300 тысяч членов партии чрезмерным, однако в дальнейшем это предостережение не было услышано, поэтому сознательные, высокоидейные члены партии попросту потонули в массе карьеристов, приспособленцев и наивных романтиков.
И все же в 20-е годы партии удалось установить достаточно прочную связь с пролетарскими массами: с 1924 года практиковались производственные совещания, комиссии по проверке различных учреждений, включая партийные, с участием рядовых членов КП(б)У, выездные заседания парткомов на предприятиях и т. д. Все вместе взятое обеспечивало практически полную лояльность рабочего класса к правящему режиму, а с учетом приоритета пролетариата в обществе — и верность партии.
Система подбора руководящих кадров закрепила верховенство политических, а не деловых качеств кандидатов в касту вершителей судеб людей. Поэтому выдвиженцы постоянно ощущали, что могут занять тот или иной пост не по праву лучшего, а в соответствии с решением вышестоящей инстанции. В такой ситуации стал процветать «личный режим», формировались влиятельные номенклатурные группировки. В составе ЦК КП(б)У до середины 20-х годов наиболее влиятельной слыла «екатеринославская фракция» во главе с Э. Квирингом, Д. Лебедем, Я. Яковлевым (Эпштейном). На Киевщине огромное превосходство над соперниками приобрели «яновцы» — Ян Гамарник и его сторонники — И. Якир, Л. Картвелишвили, В. Затонский. Допуская в своей деятельности немало теоретико-методологических ошибок, номенклатура одновременно отличалась завидной трудоспособностью, упорством в достижении цели, презрением к благам жизни, что не могло не импонировать большинству трудящихся.
Проведение дерусификации в УССР и ее особенности
Отношение большевиков к национальным проблемам в ходе гражданской войны претерпело своеобразную эволюцию. В феврале 1919 года председатель Совнаркома Украины X. Раковский, выступая на заседании Киевского горсовета, утверждал: «Декретирование украинского языка как языка государственного является реакционным, никому не нужным мероприятием». А через четыре года он резко критиковал второго секретаря ЦК КП(б)У Д. З. Лебедя за игнорирование украинского языка и культуры. Чтобы завоевать доверие украинских масс и национальной интеллигенции, в резолюции VIII Всероссийской партийной конференции «О советской власти на Украине» говорилось о долге членов РКП(б) гарантировать право трудящихся учиться и разговаривать в советских учреждениях на родном языке. Неудивительно, что X. Раковский честно признал: «Если село не с нами, то виновато не село, виноваты мы». В марте 1920 года, являясь фактически наместником В. Ленина в Украине, он инициировал задачу создания национального рабочего класса, украинизацию школьного образования, организацию Центральной школы червоных старшин, где обучение шло на украинском языке.
При существовании почти сплошь украинского села (среди национальных меньшинств крестьянскими по природе оставались также молдаване, немцы, болгары, греки и белорусы — В отличие от евреев и русских) и русифицированного города (в семи губернских центрах Украины, кроме Подолии и Волыни, проживало всего 14 % украинцев, зато 44 % русских, 35 % евреев) овладение крестьянской массой означало — нести идеи коммунизма на их родном языке. Характерно, что даже украинские эсеры с марта 1919 года требовали не украинизации городов, а создания культурно-национальных учреждений в деревне и соответствующей школьной политики.
Популярный в 1917–1920 годах среди национально-демократических сил термин «украинизация» после «завоевания Украины большевиками» (высказывание В. Ленина весны 1919 года) означал формирование национального по составу административного аппарата, который бы безусловно подчинялся московскому центру, и вынужденное ослабление контроля за национально-культурными процессами. Ведь восстановление единства страны в форме СССР требовало определенной компенсации в виде советизированной идеи культурно-национальной автономии. Кроме того, в условиях «диктатуры пролетариата» сам ход национально-культурного возрождения давал возможность постепенной большевизации сферы просвещения (учительство республики перешло на платформу советской власти в 1923–1924 годах), науки и культуры, воспитания «нового человека», выявления национально сознательных граждан с целью их дальнейшей нейтрализации.
Но в ситуации 20-х годов речь шла фактически не об «украинизации», а о «дерусификации». Ведь весной 1919 года в УССР на все украинское население приходилось 10,8 процента средних школ, зато русские имели их 84,7 процента. Из 5000 профессоров украинцы составляли ничтожное меньшинство — полпроцента. В составе КП(б)У, не без оснований окрещенной Н. Бухариным й Г. Зиновьевым русско-еврейской партией, в 1923 году только 11 процентов коммунистов знали украинский язык. Руководящая верхушка ГПУ Украины в январе 1923 года насчитывала 18 человек, но лишь два чекиста являлись украинцами, к тому же практически обрусевшими. И не случайно в апреле 1923 года заместитель председателя Совнаркома Украины И. В. Фрунзе с тревогой говорил: может сложиться так, что рабочие и крестьяне республики не будут понимать ДРУГ друга из-за разности культур и языка.