- И это не тайна. А потому побереги себя, малыш. И я тебя поберегу.
Гошка длинно вздохнул и прижался поближе к купцу. Федор Михайлович погладил короткий хохолок на макушке мальчика.
- Все можно исправить, пока мы живы, Георгий. Все можно исправить.
- Правда?
- Правда.
Только вот утешить мальчика могли совсем другие слова.
Что мама придет, заберет его, что все будет хорошо. А их-то Федор Михайлович и не мог произнести. Словно горло петлей сдавило.
- Давай помолимся, Георгий. Чтобы все у нее получилось.
- Д-да... пусть все п-получится...
- Твоя мама все сделает, чтобы вернуться за тобой. Она тебя любит. Просто так уж получается, родись она в обычной семье, было бы и легче, и проще. Но кровь диктует и спрашивает. Тора Яна могла бы предать, уйти, сбежать, но тогда бы она не была твоей мамой. Она бы сломалась, и ты первый, рано или поздно, не простил бы ей этого поступка. Как рано или поздно не простишь себе какой-то слабости. Ты ведь не просто Алексеев, ты еще и Воронов. А власть - это не право. Это ответственность.
И снова Гошка не стал возражать.
Любит... мама постоянно говорила, как она его любит. И не просто говорила - доказывала делом.
Мамочка, я тебя тоже люблю. Побереги себя, пожалуйста...
***
Тор Изюмский мерил шагами площадь.
Нервничал.
Когда Валежный прислал ему письмо, он и глазам-то своим не поверил. Чудо?
Больше, чем чудо!
Или - подделка? Мистификация?
Это тоже возможно... верить не хотелось, но Валежный был до боли, до крови предан Русине. И если для того, чтобы она жила, нужна фальшивка... он не поленится таковую состряпать.
Или все же?
Ответа не было.
Николай Николаевич так и не смог замереть на одном месте. Только когда медленно подкатил к перрону паровоз, тянущий шесть вагонов, он опомнился, встряхнулся - и вытянулся по стойке смирно.
Грянул марш.
Медленно, словно время вдруг стало киселем, сквозь который продирались липкие жирные мухи, очень медленно двое солдат соскочили на перрон, приоткрыли дверцу и приставили лесенку.
И замерли на-караул.
Первым из вагона молодцевато выскочил тор Валежный. И Николай Изюмский, глядя в его глаза, вдруг успокоился.
А ведь и верно.
Все будет хорошо?
Она выпрыгнула из вагона так легко, словно ничего не весила. Женщина не стала медленно спускаться по лесенке, придерживая пышную юбку, да и юбки никакой не было.