— Да я тебя сейчас! Да вот я! — грозился Гришка, отряхиваясь от пыли, но нападать не решался.
А ребятишки, набежавшие со всех сторон на этот шум, вопили с восторгом:
— Дай ему, городской! Дай ему крепче! Ишь, рыжий! Что сытей всех, то и сильней всех! За него другие работают, а он по улицам жирует…
С любопытством посмотрел я на Гришку — почему же это на него «другие работают»? Это еще что за новость? Это ведь на кулаков только могут другие работать, а Гришка бедняк в продранных штанах.
— Ну да, работа дураков любит! Чего глаза выпучил, красномордик? Вот как схвачу за удавку, так и придушу!
Гришка вдруг прыгнул с земли, как кошка, и, ухватив меня за галстук, так стянул, что перехватило дыхание и помутилось в глазах. Я зашатался. В это время мимо проходил, ведя в поводу смирную лошадь, паренек в картузе и в сапогах. Не отпуская повода, он дал Гришке такую подножку, что тот откатился прочь, разжав пятерню.
— Ты что? Тебя не трогали! — завопил он.
— А ты не дерись не по правилам! Кто же это за шарфы душит?
— Это не шарф, это пионерский галстук, — сказал я, отпуская затянутый узел.
— Ну и, однако, тянуть за него нечего! — спокойно проговорил паренек и, так же не торопясь, повел лошадь в деревню.
Он важно вышагивал в своих богатых сапогах с лаковыми голенищами, а на пыльной тропинке оставались отпечатки его босых ног. Но я не обратил особого внимания на такое чудо. На душе было скверно. Из-за какого-то ежика поссорился с бедняком, был выручен кулаком. Вот чепуха какая! Надо же так неудачно начать знакомство с деревней…
…Удивил я в день своего приезда не только деревенских ребят, но и взрослых. Родственников напугал даже — после обеда залег на лавку под образа и заявил:
— Мертвый час!
Тетка Настасья руками всплеснула:
— Батюшки, помирает! За попом ай за доктором бежать?!
А дядя Никита на нее:
— Говорил тебе — не неволь мальца деревенской пищей! «Попей кваску… Поешь редечки!..» Вот тебе и поел!
Услыхал мой отец:
— Ничего, ничего! Пища тут ни при чем. Это у них правило такое пионерское: после еды — покой. Его еще в детском саду этому обучили, потом в пионерах. — И рассмеялся: — А ты, пионер, чего людей страшными словами пугаешь?
— Да ведь как же не напугаться — это у нас старики, бывало, как помирать соберутся, ложатся на лавку под образа и говорят: «Ну, простите, добрые люди, пришел смертный час», — сказала тетка Настя. — Я как услыхала, у меня руки-ноги затряслись!
А маленькая деревенская сестренка моя, по имени Стеша, которая очень робела и наблюдала за мной больше издалека, тут же наябедничала:
— Мамонька, он и с мальчишками дрался и с девчонками играл! — И стала шептать, как я Гришку с ног сшиб и как Машу в игру взял…
Тетка ахнула:
— Как же это ты, Васенька? Как же это, племянничек? С Машей будешь играть — все ребята засмеют! В невесты ее тебе дадут. А за Гришку тут тебя изувечат!
— А я ничего не боюсь, я пионер! — нарушил я покой мертвого часа.
— Да что ж это за пионеры за такие? — подивилась тетка неслыханному слову.
— Пионер — всем ребятам пример, — ответил я.
— Это хорошо, — согласилась тетка, — если пример.
— Пионер — смена смене.
— А это чего?