— Я тоже, — сказал Иван, — как она на него взглянет, так вся и озарится, словно солнце взошло.
— Любят друг друга, — радостно сказала Маша, — вот как мы с тобой!
— А может быть, и покрепче, — сказал Иван.
Маша задумалась. Посмотрела в небо, на караваны гусей, летящих с юга на север, и сказала:
— Мы с тобой счастливей. У нас свое гнездо есть, а они, как перелетные птицы… Так мне их, Ваня, жалко. Вот взяла бы я их прямо под крыло… Живите, мол, с нами, хорошие вы мои. Будьте счастливы!
— Ну, что ты, — сказал Иван, — не будет им жизни, счастья, пока родина их не свободна…
— И ничем нельзя им помочь, Ваня? И никогда мы их не увидим больше?
— Настанет час — поможем, — сказал Кочетков, — придет время — и увидимся!
— Так мне тревожно, Ваня, за них. Мы вот у себя дома, пашем, сеем, вокруг вольная волюшка, а ведь их там могут и в кандалы взять и в тюрьмы засадить… И едут они на такие страхи сами, по своей воле. Что это за люди такие?
— Революционеры, — сказал Иван, — коммунисты.
— И ты с ними в одной партии. Гордишься ты этим, Ваня?
— Горжусь, — сказал Иван.
Провожали Анну Ивановну и Адриана не только всем отрядом — всем селом.
Трудно было расставаться. И хотя пообещала Анна Ивановна прислать взамен себя новую учительницу — нового вожатого, ребята были безутешны. Ведь второй такой не сыщешь! Так она им полюбилась. Вот прямо снялись бы всей стайкой с берега, да за ней полетели.
Уж на что Сережка ослабел от потери крови — две пули из кулацкого обреза пронзили его грудь навылет, — и тот улыбнулся, когда Анна Ивановна, усевшись в лодку, положила его голову к себе на колени. С ней не пропадешь. Они вместе поехали. Сережка — в больницу, вожатая — на станцию в город.
— Ничего, Сережа, ты крепкий. Поправишься, — сказала она. — Вот Адриан три раза ранен был, а жив, готов к борьбе и в горн трубить еще может отлично!
— Я тоже научусь, — прошептал Сережка.
Лодка отошла от берега под прощальные крики, ветер туго надул парус, и волны заплескались за бортами.
На другой лодке в тот же день увозили на суд кулаков и бандитов. Провожали их вооруженные комбедчики. Кормчим сидел кузнец Агей. Мужик надежный.
Силантий Алдохин плыл с опущенной головой, даже не взглянув на плачущих родственников. А Никифор Салин озирался вокруг хитровато, по-лисьему. Он еще надеялся вернуться.
Но напрасно. Раскрылись его дела. Метелкинские пионеры, в который раз обегающие берега в поисках Гараськи, нашли его. Первыми увидели городские ребята Павлик Генерозов и Петя Цыганов. Они никак не хотели уезжать отсюда, у Пети жила надежда, что батрачонок найдется. Душа горела, хотелось увидеть его еще раз и сказать, что обещание свое он выполнил. Эстафету в муаровом галстуке доставил.
Встреча состоялась. Печальная встреча.
Нем был Гараська.
Бережно выкатила вода его тело на отмель, ниже по течению, километрах в трех от Метелкина. Лежал он как живой. Словно заснул.
Люди боятся покойников, утопленников. А метелкинские ребята, завидев товарища, бросились к нему, как к живому. Им хотелось спросить его — как погиб? Нечаянно или погублен злодейски?
Не мог ответить Гараська. Но все же ответ нашелся.
— Мой ножик! — воскликнул Петя Цыганов, увидев, как из-за голенища Гараськиного сапога выскользнул нож.
Петя побледнел. Ему стало даже как-то страшно, что Гараська и после смерти сдержал уговор, отдал ножик другу, честно доставившему его срочное донесение.
— Может, там еще что есть за голенищем?
Посмотрели ребята и обнаружили щепку. Обыкновенную, сосновую. Да картинку-то на ней увидели необыкновенную. Разглядели вырезанную острым ножом могилу и завещание Гараськи.