Наследство: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Андрей то и дело отклонялся от окна, а потом встал к приборам. Давление заметно ползло вверх, паровоз наливался тяжелой мятежной силой, но состав был так обременителен для него, а бесконечно длинный унылый подъем так упрямо непроходим, что механику казалось, будто земля снова замедлила свое вращение и ничто уже не раскрутит ее еще раз до прежней скорости. Андрей плечами, всем телом чувствовал, как замедляется ее ход, и кусал губы от ярости и обиды, что не может ничего сделать. И только паровоз мог бы сделать это, но он и без того уже весь дрожал от отчаянного напряжения сил, огромность которых трудно представить даже ему, опытному машинисту. Паровоз выходил из кривой, машинист прибавил пару, хотя боялся за вагонные сцепления. Но если он сбавит скорость, ему не одолеть этот последний, каверзный участок. Уж тут-то он никак не мог опозориться. Он должен пройти, как проходил всегда. Здесь погиб его отец. Отец не простил бы ему провала. Если состав минует кривую, значит, он победил. Он должен, он не может сегодня не победить!

Бушевал пар в котле… От напряжения и усталости дрожали у машиниста руки. С тяжким грохотом катился состав по вольному широкому закруглению рельсов, а паровоз уже шел на подъем. Андрей открыл инжектор и добавил воды.

Для чего он все это выдумал! Все ходили, и он ходил. Теперь никому не будет покоя, тому же Коноплину. И будут все вспоминать злым словом сегодняшний его рейс. И будут рвать пупки паровозам, пока не выучатся сами и не научат машины новой работе. А пока этого не сделают, кое-кто будет плевать и пускать крепкое слово вслед Андрею Сурнину. А ему всегда весело ходить под злыми взглядами маленьких людишек, он доволен, как бывал доволен всегда, когда ему удавалось сломать что-то устаревшее, мешавшее жизни. Коноплины никогда не узнают, как он, Андрей Сурнин, не дал сегодня планете замедлить свое вращение.

Он оглянулся. Хвост состава быстро выходил из кривой. В тот год здесь были развинчены рельсы, а поезд отца шел под уклон. Сорвался с рельсов, и можно представить, как он, коробясь, медленно выгибался и сваливался под откос.

Минуя это место, Андрей всегда снимал фуражку и давал длинный оповестительный сигнал. Сегодня он сделал это после того, как не только паровоз, но и весь состав прошел то место. Услышав гудок, из угольной ямы вернулся Мирон. На черном от угольной ныли лице его белели ровные крупные зубы и голубовато поблескивали глаза. Он еле держался на ногах. Потемневшие от копоти волосы растрепаны. Мирон далек был от восторгов и улыбок, просто он не знал, о чем оповестил этот могучий рев гудка. Он еще не знал, что поезд вырвался из котловины, осилив земное притяжение, самый тяжелый поезд, который когда-либо тут проходил. От усталости Мирон чувствовал себя опустошенным, но опустошенность эта была не тягостной, а легкой, она шла не от душевной, а от физической усталости.

Умрихин, заметив некоторую растерянность Мирона, подмигнул ему и сообщил, что проклятый «профиль» уже позади, что скоро конец, они передадут состав на другую дорогу, отдохнут и завтра — в обратный рейс. И, похлопав Мирона по плечу, успокоил:

— Ничего, друг, ничего…

Мирону хотелось заговорить с механиком, но тот был явно не расположен к общению. Прислонившись к дрожащей железной двери, Мирон стал думать о том, как он напишет про этот чертов рейс. Они одержали победу. Да, они, в том числе и он, корреспондент газеты. Рад Андрей победе? Кажется, не рад. Почему? Значит, не чисто сделано? И вспомнился Мирону командир артдивизиона Егоров, с которым прошел всю войну. Тот вот так же, бывало, замыкался в себе, молчал, даже впадал в отчаяние после удачной дуэли с фашистскими артиллеристами или смелого отражения танковой атаки. «Ну что ты, что? — спрашивал, возмущаясь, замполит Мирон Шерстенников. — Не нагоняй тоску, празднуй победу вместе со всеми». — «Победу! — произносил с расстановкой Егоров. — А если не чисто сработали? Могло быть меньше потерь? Могло! Два орудия потеряли. А расчеты? Какие были ребята!» Он хватался за голову…

Сурнин чем-то походил на командира артдивизиона, даже обликом: внешне суровый, смолоду наживший седину и рубцы морщин на лице, характер — кремень. Но серые глаза — у Егорова и Андрея Сурнина были серые глаза — выдавали доброту к людям. Мирон заметил, что глаза Андрея не суровели даже тогда, когда сам он был неприступен. Все это, заметил Мирон, проявлялось в отношениях Андрея с Умрихиным, которого он, наверно, выучил, любил, но держал в строгости.

И вот они сидели, распаренные и расслабленные душой и телом. Мирон, прикрываясь полотенцем Умрихина, сушил на трубах постиранные майку и трусы, курил сурнинский «Норд» и упрямо добивался ответа на вопрос, что тот думает о рейсе. Андрей отмалчивался. Он сидел и думал о Кедрове, о том, что лежит он сейчас после операции. Надя доглядит за ним. Может, она заночует дома и они отметят день рождения отца. Ему было бы сегодня пятьдесят пять.

Мирон надоел ему ненужным вопросом. Хотелось ответить резко: напачкали, чему радоваться? Но, взглянув на Шерстенникова, не смог удержать улыбку.

— Ты вот что, прикрой свое имущество, а то что же… Не простая личность, а корреспондент…

Мирон схватил сползшее полотенце, закрылся.

— Писать не надо, Мирон. Ничего не надо. Не потянул наш «СО».

Умрихин, молча одевавшийся в углу, застегнул брюки, подошел. Поникшим голосом заговорил:

— Я подвел, Андрей Игнатьевич. Если бы не перекачал воду… Так думает и Воронов. Машина потянет. Уверен.

— А куда мы денем Мирона? Его помощь?

— Расскажем, как все было, а про себя пусть расскажет товарищ Шерстенников. И о моем упущении. Перестарался.

— Мирон? Ему что. Он — человек свободный. Волен писать что угодно. А мне как доложить по начальству? Как прикажете?

— Так и доложи! — вскипел Мирон.

— Чтобы надо мной смеялись? Голову с меня снимали за несостоятельность?

Мирон окончательно рассердился:

— Зря пылишь! Лучше бы покумекал, что сделать. Поставил бы на место угольной ямы емкость под нефть, и не плакали бы. Горючего можно залить до самой Перми. А культура какая?

Андрей от неожиданности потерял дар речи: а верно ведь, жидкое топливо нужно. Тогда и кочегара можно списать на землю.

— Один думал?

— Один!

— Башка! Впереди вижу: жить твоей идее, как ты только сообразил, не знаю. Но толково. Крупная штука, Мирон.

Надю ждали до обеда. Потом полковник Вишняков отдыхал. Это вошло у него в привычку с тех пор, как кончилась война. Рядом с его кабинетом была небольшая комната, в которой стояли узкая железная кровать, стол, в углу был кран с раковиной. В войну он обычно тут и спал — ездить на Фалейку, в самый дальний район города, где жила его семья, удавалось редко. Да и то, что он почти всегда находился в госпитале, было для него удобнее. Теперь в ночное время госпиталь мог обходиться и без него, однако он чуть не каждый день оставался допоздна: лечить старые раны было ничуть не легче. Силы, к сожалению, убывали скорее, чем он думал. Расстаться с любимым делом он не мыслил ни в ближайшем, ни в дальнем времени.

Встав и умывшись, полковник спустился в операционную, где его уже ждал Евген Евгеныч, и осведомился о Сурниной. Услышав, что Сурнина все еще не появлялась, полковник задумался на минуту. Глаза его совсем утонули в громоздких складках век. Потом попросил рентгеновские снимки. Без Сурниной ему не хотелось лезть в большую берцовую кость чем-то симпатичного ему молодого человека. Ему казалось, прежние операции были не совсем удачны — кость срослась скверно. Хотелось, чтобы доктор Сурнина помогла ему разобраться в картине, для него далеко не ясной.

Он услышал, как сзади осторожно подошел Евген Евгеныч, его шаги он отличал от любых других. Остановился, затих. Значит, хочет что-то сказать.