Наследство: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Что с Кириллом Макаровичем? — озабоченно спросила Надя.

— А что с ним станет? Опять пожалела.

— А с сеном что?

— Далось и вам это сено! — взъелась Дрожжина, — Оформит как выданное на трудодни.

— Сложная бухгалтерия!

— Сложная! Выведет меня из терпения! — пригрозила Дрожжина.

Сели в машину, она сказала заспанному шоферу:

— Не гони, нам поговорить надо.

Всю дорогу до мельницы, откуда Дрожжина повернула в сторону Великорецка, Надя рассказывала ей о том, в какой нужде оказалось сельское здравоохранение, и никто из медиков толком не знает, как порешить с последствиями войны здесь, в бывшем глубоком тылу, и восстановить здоровье людей. Диспансеризация поможет планировать медицинскую помощь. От войны пострадали все. Но особенно дети. А какое вооружение у врача? Рентгена нет. Электрокардиографа — тоже. Детьми надо заняться особо, а у нас даже нет педиатра. Надо расширять детское отделение, найти новые формы медицинского наблюдения за детьми.

Увидев, что Дрожжина прикрыла глаза, Надя замолкла, подумав, что задремала, но та попросила:

— Говори, говори… Да, восстановить здоровье людей… Дети, дети! Вы правы! Но что это — дело одной медицины? Нет! И я так думаю. А вы свое делайте. Докладывайте мне обо всем. Насчет генератора… Я поговорю с МТС. Только не партизаньте. Люди тебе не откажут, грех отказать, а подвести их можешь. — И упредила Надины возможные возражения: — Не спорьте, знаю получше. А что свой стержень в жизни чувствуете, хорошо. Люблю таких, как наш Макарыч, для них сил не жалко и подраться за них не боязно. Я и сама такая.

Надя подалась вперед, ей не терпелось узнать, что же ведет в жизни эту женщину, которая и ночей не спит, и дней не видит. «Привыкли ждать указаний, ими и живут», — так думала Надя о людях, подобных Дрожжиной.

— И вы успеваете думать? — спросила она и тут же спохватилась: вопрос мог прозвучать двусмысленно, обидно. Всегда раньше подумай, потом скажи — разве это не прекрасное правило? Но Дрожжина не обиделась, наверное, подобное уже не раз слыхала. И сказала скорее ворчливо, чем обидчиво:

— Жаль, что порой между тем, о чем думаешь, и тем, что делаешь, лежит пропасть. Но обстоятельства бывают сильнее нас самих. Я северянка, здесь родилась и выросла. Люблю эти места — первозданная природа. Но земля наша мало отзывчива на труд человека. Милостей от нее не дождешься, это вам не юг, где воткнул оглоблю — вырос тарантас. У нас тарантас посеешь — оглобли не соберешь. Много мы разных набегов испытали. «То гречиху сей, то яровую пшеницу, которая у нас не успевает созреть, то кок-сагыз, то свеклу сахарную. У нас клевера растут, травы — молочному скоту раздолье, а нам говорят — разводите свиней. Конопля в рост человека, лен — что тебе шелк, а нам ответ: коноплю не едят и лен тоже. Зерно давай, бери милости у природы. А в лесах гибнет куда больше, чем мы получаем с культурной земли. Пробовали с Макарычем. Есть у него деревеньки лесные, безземельные. Их специализировали на сборе урожая лесов. Так ведь опять же «милости» надо брать. В один год они есть, в другой — нет. А план дается без учета «милостей». Перерабатывать, что выращиваем? Ведь были же в деревне Бобришин Угор льноперерабатывающий, маслобойный, паточный заводы. Почему сейчас нельзя? Думаю об этом и о том, как посевы расширить. Лес рубить? Болота осушать? За что взяться? Время подумать есть, а делать все равно не знаю что. А тут еще — сады разводите. Да какие тут сады, зимой у березы ветки обмерзают.

— А ученые?

— Есть зональный институт в Новограде. Так ведь молодой, а науку одним годом не создашь. Самой думать? Читаю, думаю. Тимирязева, Докучаева, Вильямса насквозь изучила, Лысенко. Никак не приложу к нашим условиям. Может, думаю, зря тщусь? У самой базы для этого нет — всего-навсего агротехник, какая там база. Ну а кто за нас сделает? Тому же институту кто опыт даст, как не мы? Сплю и во сне вижу, что край наш — не обсевка в поле, а он на свою особинку, своим богат и тароват.

Дрожжина замолчала, закрыла глаза, как бы ушла в себя, отрешилась от того, о чем только что говорила. А Надя подумала: может, раскаивается, что раскрылась вдруг? Такие, как Дрожжина, не любят до времени выдавать свое сокровенное. И подумала о лодке, о человеке в ней. Странно, что ловкие движения его рук с веслами были так знакомы ей.

В отделенческом клубе железнодорожников было одно укромное место, которое не любил Андрей Сурнин. Укромное — это понятие в данном случае весьма условное, потому что не только в перерывы, но и в часы заседаний здесь было полно куряк и велись примерно те же, что и с трибуны, разговоры на разные темы: о взрыве американцами атомной бомбы над атоллом Бикини и о никудышном помощнике машиниста Петра Петровича Коноплина. Ох и любил он жаловаться на свою бригаду… Одним словом, собрание без президиума, без написанных заранее речей и регламента. Люди тут говорили столько, сколько душе потребно, тем более если на одной скамье оказывались неугомонные спорщики или любители почесать язык. Слов особенно не выбирали, нет-нет да и пустит кто матерок, смутится сразу, забоявшись многолюдства, но вспомнит, что это всего-навсего кулуары, успокоится да поддаст еще горячей. Каждый хотел казаться умнее других. Если Андрей Сурнин из-за этого не переносил неизбежные минуты в курилке, то для Петра Петровича Коноплина, его напарника, они были так же ожидаемы и приятны, как в далекой юности деревенские посиделки.

Андрей Сурнин готовился сегодня выступать. Речь он не писал, но документы необходимые подобрал. В эту весну в начало лета на железных дорогах каждый, можно сказать, день возникали почин за почином — быстрее, быстрее продвигать грузы на запад страны, где кипит восстановительная работа. Пятилеткой намечено превзойти довоенный уровень. Уже восстанавливается Днепрогэс. Дает уголь Донбасс. Как Феникс из пепла, возрождается знаменитая «Запорожсталь». Нарком путей сообщения то и дело проводит селекторные совещания. Одобрено обращение коллектива Северо-Донецкой железной дороги. Рязанские паровозники водят товарные экспрессы, перекрывая норму технической скорости. Что ж, Андрей Сурнин тоже не сидел это время сложа руки: он доказал, что по северному плечу дороги можно водить скоростные маршруты. Его достижение стало нормой. Об этом он и хотел говорить на совещании. Волновался и сердился, что ему не дали выступить вначале. Мысли его оформились, слова так и рвались с языка: «Сколько мы нитку графика занимали зазря, кто бы подсчитал? Локомотив под парами, энергия уходит с дымом и не вернется больше никогда — раз; время теряем — два, а его не наверстать, за твоей спиной такой же, как ты, «скоростник» тыркается, нервы портит и не поймет, почему его держат. Это, стало быть, три. А разве мы сдерживали движение? Мы, служба тяги? Да нет. Теперь стыдно вспомнить, какой был простор в графиках. Мы пластаемся на линиях, а диспетчеры ждут, пока их жареный петух не клюнет в одно место…»

В этот день Андрея, обычно уравновешенного и чуть насмешливого, раздражал всякий пустяк. Утром приехала Надя, и они, что называется, крупно поговорили. Из-за Кедрова.

«Ты опять вмешиваешься в мои личные дела?» — чуть ли не с порога бросила она в своей привычной манере. Андрею, конечно, отступать было некуда, но попробовал схитрить: «Не понял, доложи яснее». «Ну ладно, не прикидывайся. Привез Кедрова…» Брат все еще старался удержаться: «Так ведь ты его не долечила? Кто сожалел об этом?» «Нет, ты неисправим. Я тебя прошу… И почему ты взял это за правило? Я что, маленькая?» — «Для меня ты всегда младшая сестра. И мне больно смотреть на твою маяту. Я тебе, кажется, уже говорил об этом». — «А что, лучше маяться, как вы с Фросей?» Брата это задело, и он, отбросив бритву и зажав ладонью порез на щеке, сказал жестко: «На этот раз я тебе напомню: оставь сие нам… Скажи, где и что с Кедровым? Его вещи лежат у нас, и он ничего не взял, кроле полевой сумки». «Я его направила в госпиталь. Ему нужна операция». — «Позвони, будь добра, и узнай, что из вещей нужно ему принести. Вечером я буду свободен». — «Почему ты должен его опекать?» Андрей обозлился: «Почему, почему! Да мы…» И он кратко рассказал о встрече с Кедровым зимой сорок первого.

Телефон стоял в коридоре (без него машинистам как без рук). Через узловой коммутатор Надя едва прорвалась в город. В госпиталь Кедров не поступал. Не был он там и на консультации.

Надя резко бросила трубку и с вызовом взглянула на брата: «Что я уже (или опять) отвечаю за него?»

— Об этом суди сама, — сказал Андрей и, надев форменную фуражку, вышел, бросив: — Весь день буду на совещании…

Андрей злился на сестру. И не потому, что ему нравится Кедров, а она равнодушна к нему. Силой милому не быть, это уж всем известно. Но, черт возьми, о чем она думает? Неужто радует ее жизнь бобылки?

Терзался Сурнин, сидя в зале. На какое-то время забывал и о Кедрове и о сестре, в конце концов каждый, если захочет, найдет себе счастье. В эти минуты он думал о том, что и как он скажет, и, чем настойчивей думал, подыскивая новые, более сильные выражения, тем чаще непонятное волнение расстраивало его мысли. Странное дело: он обращался к прошлому. Графики пересмотрены? Да! Диспетчерская служба подтянута? Да! Началась борьба за каждую минуту, и теперь ее не остановишь. Но разве дело выступать с похвальбой? А что он придумал на будущее? Скоростные маршруты? Да не он это придумал, они идут еще с войны. Только тогда они назывались литерными: все стояли, один летел по зеленой улице. А теперь-то так, что ли, должно быть? Нет, не так. А как же?

Андрей не знал как и потому подал в президиум записку, отказываясь от слова. Осторожно пробрался между рядами, вышел и спустился в курилку.

Не успел Андрей закурить, как услышал высокий голос Петра Петровича Коноплина (он, конечно, был тут):

— Цепляйся к нам, Андрей Игнатьевич! Ну что, сказал свое заветное?

— Без меня есть кому, — огрызнулся Сурнин. Коноплин насторожился: