Наследство: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ну, как дразнят собаку, скажем: гав, гав!

— Нехорошо: гав, гав… Манэфа лучше.

— Ну скажи Ма-не-фа!

— Манэфа!

— Твой язык надо повернуть кончиком в обратную сторону. Тогда он будет говорить правильно.

— Манефа!

— Вот и прекрасно.

Он вешает гитару на куст и обнимает девушку. Та покорно стоит, вся притихнув, и привычное тепло вдруг разливается по всему ее телу. Гоги будто чувствует это, рука его словно каменеет, Манефе делается больно от его судорожного объятия. Как все опять обычно, все у всех одинаково. Не интересно и не нужно. Хоть бы капельку того, что ждет сердце. А от кого дождешься этой капельки? «Уймись, уймись, пока сама не уймешься, все так будет», — вспомнила она слова, однажды сказанные ей Надеждой Игнатьевной, и тут же возразила на них: «Ей что, она каменная, а я живая. Может, ничего лучшего и нет на свете, чем это…»

— Убери руку, Гоги, — вдруг сердится она, двигая сильным плечом, — так я не могу дышать.

— Зачем дышать? Совсем не нужно дышать. Любить надо.

— У тебя в Грузии есть любимая девушка?

— Ты у меня любимая…

— Гоги, я уйду, и ты меня никогда больше не увидишь на этой тропе, на тропе любви.

— Зачем так?

Гоги берет гитару. Тихо пощипывая струны, идет рядом с Манефой.

— Ты очень красивая девушка, Манефа, очень сильная. Тебя хочется трогать рукой, видеть глазами, у меня никогда не было такой девушки.

«Проклятие! Куда деться от этих слов? Лучше бы я их никогда не слышала…» — думает Манефа.

Она отшатывается от Гоги, и они идут по тропе любви к поляне, долго стоят у дома Манефы и не видят, что отовсюду — из окон домов, из палат, отделений, служб — глаза, глаза, глаза…

— Какие у нас там горы, ты и представить не можешь! — говорит Гоги и вскидывает голову, кажется, хочет увидеть далекие вершины. Но над ними, над поляной и Теплыми Двориками, над всем лесным Великоречьем темно-синее высокое летнее небо, все в мелких-мелких звездочках, а местами оно будто запылено желтовато-белой небесной пылью. — А тут так дышать хочется! — Гоги замолкает. Он недоволен собой, у него нет слов, чтобы говорить с этой девушкой, какой-то непонятной ему. То она кажется ему доступной, и неведомая сила толкает его отвернуться и уйти, потому что он хочет, чтобы она была другой; то он хочет, чтобы она была именно такой, потому что ему так надо; то она злит его своей трезвостью, когда легонько поводит плечами, и руки его сами собой распадаются. Он еще не представляет, какой бы он хотел ее видеть и знать, потому что не понимает, с чем и для чего она борется. И разве мало ей, когда Гоги искренне говорит, что она самая красивая девушка, каких он только знал. И когда он раньше говаривал это другим, им больше ничего не надо было — они верили ему. Почему Манефа не верит?

Манефа уже жалела, что оттолкнула Гоги: вдруг ему больше не захочется глядеть на нее, прикасаться, обнимать? И не пойдет он с ней по тропе любви, и тропа эта опять запустеет, какой была до него. Подойти к нему, взять под руку, и он опять обнимет ее так, что дыхание заглохнет, закружится голова и теплота разольется по телу…

«Уймись, уймись. Пока сама не уймешься…»

— Манефа, — говорит Гоги, и она радуется, что он научился точно произносить ее имя, — почему твоя тетушка Юлия зовет тебя бесшабашной? Что такое «бесшабашная»?

«Вот дура так дура Юлия Серафимовна. Всегда откроет человека, вместо того чтобы заслонить». И говорит:

— Бесшабашная? Сорвиголова, что ли…

— А что такое сорвиголова?

— Бесшабашная!

Гоги смеется: карусель получается. Так повернешь и так повернешь — все равно бесшабашная. Смеется и Манефа, по-новому объясняет:

— Ну, отчаянная.

— А что такое отчаянная? Хочу понять тебя. Я думал, это плохое слово. Думал, так говорят о бывалых девушках. Ты бывалая?

— Бывалая…