Наследство: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Она обдумала свои ближайшие планы. Во что бы то ни стало надо поехать в Новоград, уговорить Анастасию Федоровну бросить канцелярию и переселиться в Теплые Дворики. В госпитале для инвалидов узнать, что с Кедровым. Чертовски бездушно с ним обошлась. В конце концов он для нее просто больной. Не вешаться же ни с того ни с сего ему на шею?..

Надя повертела в руках телеграмму, будто не поняв ее содержания, передала Зое.

— Ну что, парторг, скажешь? Какой апломб! Вот это гусь!

Зоя Петровна пробежала глазами фиолетовые, чуть смазанные строчки:

Она осторожно положила телеграмму на стол, рука ее дрогнула.

— Человек серьезный, видать… Надо бы и на самом деле встретить…

— Как хочешь, — уклонилась Надя. Ей не нравилось, что старшая сестра придавала значение шутливой телеграмме практиканта. Веселый человек этот Гоги, что тут такого?

Но ни в тот день, когда Вася-Казак впервые выехал на разъезд встречать заинтриговавшего всех врача-практиканта, ни в последующие дни он не появлялся. Зоя волновалась, посылала на разъезд тех, кто был свободен от дежурств. Люди ходили, надеясь поразвлечься веселой картиной, но не удавалось. И надо же было случиться такому: именно в тот день, когда Гоги Вачадзе сошел с поезда, на разъезде его никто не ждал. Вроде бы собиралась Манефа, но в последнюю минуту ее послали подменить Лизку, у которой заболел ребенок. Вася-Казак уехал с главным врачом по участку. Единственным свидетелем необыкновенного события оказался дежурный по станции, старый железнодорожный служака Забродин в потертой форменной куртке и фуражке с красным верхом. Он обменялся с машинистом паровоза жезлом и, направившись в дежурку, вдруг увидел на перроне, или, вернее, там, где должен был возвышаться перрон, человека с темным лицом, черными вьющимися волосами в черном, хорошо сшитом костюме. На всем этом черном неправдашной белизной выделялась рубашка. Первое, о чем подумал Забродин, было пугающее: иностранец… Может, турок, может, бразилец или индус. «Этого еще у нас не бывало», — продолжил свою мысль Забродин, разглядывая два необыкновенной величины чемодана, стоящие на земле, дубовый бочонок ведра на полтора и кожаный мешок, невиданный в этих местах.

Приезжий оглядел разъезд, и на лице его не отразилось ни растерянности, ни любопытства: кажется, он ожидал увидеть именно то, что увидел.

— Дорогой! — обратился он к дежурному гортанным голосом с таким акцентом, который сразу выдал в нем грузина. — Помоги мне добраться до больницы… Как ее называют? Теплые Дворы? Грузин никогда не забывает доброго дела, кто бы его ни сделал.

— Но как же я брошу пост? — удивился такой просьбе старый железнодорожный служака. — Магистраль, она живет каждую минуту…

— Я могу это понять, дорогой, но поймите и вы: меня ждут в больнице, как это она называется?

— Теплые Дворики…

— Да, да. Они не могут больше жить, понимаете? Ни одного дня без моей помощи.

— Как же, как же, приходили встречать каждый поезд. Вот уж неделя. А сегодня вышла осечка…

— Осечка? Что такое осечка? А, это когда не стреляет ружье. Понятно. Не будем унывать, дорогой. — Гоги стукнул кулаком по бурдюку, будто шлепнул ладонью по мокрой глине. — Выпьем по стаканчику?

Выпить им не удалось: из села с похорон в соседнюю деревню шли кучкой люди. Выслушав просьбу дежурного по станции, они с охотой ухватились за чемоданы, бочонок и бурдюк, и через полчаса Гоги уже оглядывал приготовленную для него комнату, стены которой были свежеоклеены газетами, а некрашеные полы выскоблены до желтизны. Зоя Петровна хлопотала вокруг Гоги, будто это был ее собственный сын.

И с тех пор как в Теплых Двориках произошло явление Гоги Вачадзе, в воздухе появилось что-то новое, едва уловимое, но все же заметное. Почему-то люди стали чаще улыбаться, и деловые десятиминутки проходили веселее. На приемах, которые Гоги поначалу вел с Надеждой Игнатьевной, деревенские бабы недоверчиво косились на «черного доктора» и едва понимали его вопросы: обыкновенные русские слова звучали для них по-чужому.

Но самым неожиданным для лесного городка было то, что тропа любви, уже заросшая было бересклетом и черноглазой горькой волчьей ягодой, а кое-где уже перебитая игластыми зелеными ежами молодых елочек, вдруг несказанно оживилась. Если раньше она представлялась людям стыдливо-запретной и ступать на нее было прилично лишь при вечернем и ночном свете неба, да и то молодым, теперь же люди стремились на нее, словно боялись, что вдруг их не увидят.

Гоги, знал он про эту тропу или нет, вначале появился на ней с Юлией Серафимовной, заведующей аптекой, той самой, которая была для Манефы теткой неопределенного происхождения и «крестом», который девушке приходится тащить всю жизнь. Догадки вначале были весьма определенные: Гоги подбирается под скудные аптечные запасы спирта. Но подозрение это быстро рассеялось — у всех в памяти был арсенал вин, который был при нем. И когда через неделю, не позже, рядом с Гоги на тропе заголубело платье Манефы, а не пугающая своей случайностью желтая кофта Юлии Серафимовны, все поняли дальний прицел догадливого пришельца с юга. Теперь тропа была под многоглазым обстрелом — и персонал, и больные не прочь были бы позубоскалить, завидев голубое Манефино платье вместе с черной парой Гоги.

А потом на тропе любви увидели Васю-Казака с Лизкой и всем их выводком. Однажды вечером Зоя, оглядываясь то через левое, то через правое плечо, прошла со своим мужем, которого редко кто видел на больничной территории; у старой кастелянши выявился приблудок, как сказала потом Манефа, одинокий и забытый всеми санитарный фельдшер.

Гоги нравилась эта дорога. Он приходил туда иной раз, не успев снять халата, белой куропаткой выделяясь среди зелени. Теплыми ночами там же снежнилась его белая рубашка, слышалось треньканье гитары, которую одолжил ему Вася-Казак — ему-то, однорукому, она зачем, — и гортанный голос, хриплый от волнения, напевал непонятные по словам, но такие знакомые по музыке песни далеких южных гор.

— Манэфа, ты знаешь, о чем эта песня? — спрашивал он, не переставая перебирать струны.

— О чем? О любви.

— Верно. У нас все песни о любви.

— Я знаю только Сулико.

— Манэфа!

Манефа сердится:

— Не зови меня так. Зови Манефа. А то уедешь, и прозовут меня тут Манэфой. Это звучит ужасно. Меня задразнят.

— Что значит «задразнят»?