Наследство: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Мирон опубликовал очерк в столичной газете. Он назвал его просто, вроде бы без претензий, но с глубоким смыслом: «Жизнь в Теплых Двориках». Письмоносица, скидывая с плеча широкий ремень, чуть ли не каждое утро высыпала на Надин стол ворох писем. Однажды ей позвонил Цепков. Сказал, чтобы готовилась к поездке в Москву. Ее будут слушать на коллегии Министерства здравоохранения республики. Придется выступить с докладом в институте усовершенствования врачей. И еще, она может остаться для повышения квалификации.

Накануне отъезда утром из Коршунихи доставили роженицу Анисью Фролову, колхозницу тридцати лет. Шефствовал над деревней Антон Васильевич, но он почему-то ничего не знал о беременности Анисьи. Дома Анисья не разродилась, муж запряг лошадь в тарантас и повез в больницу. Всю дорогу женщина кричала и стонала. Антон Васильевич, заведующий родильным отделением, принял ее сам, попросил акушерку Марию Мокеевну быть при нем на всякий случай. Он сразу заметил тусклый взгляд серых глаз Анисьи и синюшность на лице, нащупал пульс. Вызвали Надежду Игнатьевну.

После оказанной помощи Анисья родила девочку со слабыми признаками жизни, а сама вскоре умерла — изошла кровью…

Утром больничная поляна, заречные луга серебристо сверкали под солнцем. Бледно-голубое небо стало выше, в нем впервые уловил Кедров холодноватую прозрачность. И уже дня через два зажелтели березы, будто их кто обрызгал каплями солнечного света. Стыдливо закрасовались трепетные осины, кораллово загорелись рябины обильными кистями. И только три дуба ничем не проявили своего беспокойства, их резная листва как будто еще больше окрепла темной устоявшейся зеленью.

Как раз в такую погоду Кедров готовился поймать черного дрозда. Пусть в Москве Надя знает, что ее ждет в Теплых Двориках приятная песня. Подходящий овражек подглядел еще ранним летом: глухое место, тенистое, темноватое — так и веет отовсюду земной древностью и колдовством. С сухих сучьев бородами свисает седой мох. Стволы старых елей белы от лишайников и странно светятся в полумраке. В вечерней тишине можно услышать тонкий переливчатый звон — это под крутым берегом в обнаженных причудливых корневищах журчит ручей. Он вытекает из-под берега совсем недалеко, из ямки под крутояром, и стекает по каскаду промытых им ступеней все ниже и ниже, к Великой. Однажды Кедров долго слушал тут валторновую грустную песню черного дрозда. Она переворачивала душу, волновала… Выбрав подходящее место для прикормки, поставил шалаш. Надеялся, что подстережет птицу, которая не давалась ему в руки. Какой подарок он сделал бы Наде! Красивая и звучная песня какое не тронет сердце… Уже дважды он оставлял прикорм — ягоды черники и муравьиные яйца. Все было склевано. Охотников до корма тут было, конечно, хоть отбавляй, но Кедров знал, что молодняк черных дроздов пасся на ближайших черничниках: ягоды ныне было вдоволь, значит, возможно, и они побывали.

Рано-рано утром он отправился в лес. На траве лежал голубоватый иней. При каждом шаге под ногами хрустело свежо и крепко.

Скоро он услышал дрозда, с чоканьем пролетавшего где-то рядом. И вот увидел его на вершине высоченной елки. Дрозд не слетал. В бинокль было видно, как он поглядывал вниз. И вдруг улетел, громко чакая, непонятно почему. Неужели солнечный лучик отразился от цейсовских стекол и испугал птицу? Вот ведь неудача… А тут тучка закрыла солнце, сумрачно стало в лесу. Кедров сидел и каялся, что уехал из дому, заставил Надю волноваться. Но вдруг… Он не поверил своим глазам: к прикорму подлетела угольно-черная птица, стала быстро бегать по краю, что-то выискивая в траве и раз от разу все ближе и ближе подходя к прикорму. Дмитрий уже видел желтый клюв — значит, не слетыш, а минимум годовалый — и желтые кольца вокруг глаз. Какой красивый, крепкий, ладный…

Когда упала сеть и птица затрепыхалась в ней, в сердце у Кедрова вначале шевельнулась жалость к лесному певцу. И только тогда, когда почувствовал птицу в руке, он, забыв про сеть, побежал по тропе, наплясывая и напевая:

— Вот он, вот он, черный дрозд… Вот он, вот!

Споткнувшись, чуть не выпустил птицу и только тут догадался сунуть ее в холщовый мешок из ряднины.

Взглянули бы сейчас на своего директора школьники… Вот была бы потеха!

А может, радовались бы вместе с ним?

Он приехал домой в хорошем настроении. Что ни говори, а поймал черного дрозда, о котором так давно мечтал. Оказывается, уж не так трудно поймать лесного певца. Надо лишь привадить его и заручиться доверием. Конечно, он злоупотребил этим доверием во зло ему, но что поделаешь?

Теперь можно сказать Наде о подарке.

Клетка давно ждала лесного гостя. Кедров сам смастерил ее. Это было целое сооружение с кормушкой и купальней. И пока он возился, устраивая дрозда, за дверью заскулил Серый. Значит, пришла Надя! Он ждал, что вот-вот скрипнет дверь, она войдет и, радуясь его удаче, с любопытством будет разглядывать пленника. Но в соседней, большой комнате было тихо.

— У нас умерла женщина, — сказала Надя, когда он вошел к ней.

Не встала с кресла навстречу, даже не шевельнула рукой. Предельная усталость и потрясение лишили ее последних сил.

Кедров ничего не сказал жене о черном дрозде. Он приподнял ее, довел до кровати, помог раздеться.

— Ну нельзя так, — сказал он, укладывая ее. — Поспи…

Но Надя не уснула. Она лежала с широко открытыми глазами.

В соседней комнате отчаянно билась о прутья клетки угольно-черная птица-невольница.

На следующий день Надя уехала.

В Москве, на площади Восстания, стоит белый дом с римскими колоннами — типичная архитектура русского классицизма. В этом доме уже много лет разменяется Всесоюзный институт усовершенствования врачей. На лекциях Надя обычно усаживалась у окна. Отсюда ей была видна Красная Пресня, залитая светом, совсем иной мир, чем мир Теплых Двориков, вроде бы разные планеты.

Лекции читали профессора, доценты, руководители министерства. Недавно и Надя выступала тут с докладом о работе своей больницы. Много было задано ей вопросов, в которых нет-нет и проскальзывало: «Возможно ли такое? И зачем?» Потом с каждым днем Надя все чаще стала пропадать в хирургических клиниках, так ей советовал Цепков. Сделала несколько сложных операций.

Сегодня в Институте нейрохирургии с утра была назначена лекция врача без званий и титулов, и слушателей в аудитории оказалось негусто. Надя даже не раскрыла тетрадь, нейрохирургия — не ее привязанность, послушает и уйдет. Смотрела на здания напротив, туманно расплывающиеся в утренней дымке, на вспышки искр на трамвайных проводах.

Вдруг она услышала мужской голос, его нельзя было спутать ни с каким другим. Еще минуту назад она бы не подумала, что это мог быть голос Жогина. Совсем недавно Надя пыталась о нем узнать хотя бы что-то, но так ничего и не узнала.

Но это был он! Стоял на кафедре облокотись, как тогда, на дрезине. Она видела, что это Жогин, слышала его голос. Это его лицо, его манера держаться, но не верила и не могла поверить, что это он. В ее сознании он обособился и от нее, и от всего, что жило в этом мире… Память никак не могла его вернуть и поставить рядом с ней, отвести место среди живых — места этого у него уже не было. Но он-то жил, жил! Вот он…

И когда она поверила, что это именно он, перед глазами завертелись и кафедра, и Жогин, а потолок косо и стремительно стал падать. Она почувствовала, как ей стало дурно, горло схватили спазмы, голову заполнил чугунный гул, медленно, как под наркозом, давя сознание. Опять это странное состояние беспомощности. «Нет, нет, только не это, только не это», — подумала она и, превозмогая немыслимую усталость, поднялась, вышла. Врач, женщина с ярким ртом и необыкновенно крупными глазами за толстыми стеклами очков, заметив ее состояние, довела ее до ординаторской.

— Доктору не по себе… Дайте воды и накапайте валерьянки. — Усадив Надю на топчан и сев рядом, спросила: — Скажите, что с вами и не могу ли чем помочь?