Наследство: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Все так.

Мирон встал и, забывшись, мерил кабинет из угла в угол, курил; Домну, должно быть, тешил разговор не про уборку или надои молока, в кои веки это удается… Постоянное напряжение в ее фигуре прошло, глаза вдруг помолодели, усталость и грусть ушли в глубину, но не исчезли, а лишь притаились.

— А ведь у нас работает родная сестра Андрея Сурнина…

— Надя? Так я с ней знаком.

— Успел! И ее заинтересовался? Человек…

— Идеальный?

— Не смейся. Она — счастливый человек, если, как ты считаешь, счастье в борьбе.

— Это уже интересно! Так не к ней ли я должен поехать? Что же, стану биографом всей семьи Сурниных.

— Я была бы рада, если бы ты заинтересовался Надеждой как человеком и врачом. Характером она какая-то неуютная, колючая. С ней трудно дружбу водить. Поезжай в Теплодворье, к Надежде. Газик тебе дам. Я приеду завтра. А сегодня — бюро. У соседей, в Коми, горят леса. Зверье к нам валом. Медведи, лоси. Урожая и без того кот наплакал, поедешь — увидишь: целые гектары подмяты. А вдруг пал к нам перекинется? Мы тут с тобой об идеальном герое толкуем, а может, где-то беззаботная душа костер поленилась затоптать. Во сне снятся пожары. Ужасно, Мирон.

— Теперь я вижу, что вы, Домна Кондратьевна, можете переплавиться в идеальную героиню.

— Могу, Мирон, могу. Потому я всю жизнь счастливая, что борюсь. Сама с собой и с другими. Но кто об этом знает? Даже тебе я не расскажу, хотя, если судить по твоим книгам, ты бы меня все же понял.

По старому таежному порядку все здесь было привязано к реке. Дорога то прибегала к Великой, и Мирон любовался лесной красавицей, то отходила в поля, стиснутые лесами. И хорошо, что не поехала Домна, иначе он не удержался бы, да и как удержишься от очерка «В дороге». И конечно, не ушел бы от описания реки, отблесков воды под дневным, а потом и вечерним солнцем. Вот они спускаются с крутояра, и река кажется белой, блеск ее слепит глаза — это было днем, когда солнце стояло в зените. А когда спустились к броду, то перед ними была чистая как слева текучая вода, и на глубине автомобильных полуосей лежало дно будто на ладони — каждую гальку можно разглядеть, как через увеличительное стекло. Казалось, что это не вода течет, нет, вода стоит, как в ковше, а движется, течет по дну галька — белая, красноватая, голубая, серая, а то совсем черная. Природа сама придумала себе краски и сама делала мозаику.

И вот они едут лесным берегом, и Мирон, высовываясь в окошко, смотрит на реку, на черную воду без глубины, вернее, бездонной глубины, потому-то в лесной воде и водятся разные черти. Раз нет дна, где же, как не здесь, нечистой силе найти себе надежное пристанище? А вот газик пошел описывать речную излуку, солнце оказалось за спиной, и вода в Великой заголубела небесной голубизной, только голубизна эта в сравнении с бледноватостью высушенного солнцем неба была сочнее, и текла уже вроде бы не река, а струя неба, просочившаяся с горизонта, и она будет течь и течь, пока совсем не иссякнет. Когда завечереет, небо и река заполнятся синевой. Это уж он предвидел.

Вечером Великая скучна. Закат, дотлевая за лесом, не красит малиновыми отблесками потревоженную рыбьими всплесками водную гладь. И все же в вечерней реке есть своя прелесть — если остановиться и прислушаться, она говорит. Она говорит с перекатом, шепчется с осокой, спорит с берегом там, где не доспорила весной и не снесла то, что ей мешает многие годы, а может и сотни лет.

Что же есть в Домне? Почему она борется с собой? С чем она в себе не согласна?.. Неужто не раскроет, что ее мучает? Мужа потеряла? Но сколько солдаток их потеряло! Да и выйти вдругорядь кто разве мешал ей? Какого еще прихватила бы мужика! Однолюбка?..

Газик бежал по излучине, и синева неба текла с горизонта в русло реки.

«И как это ни разу не потянуло меня сюда, в этот зеленый край? — думал Мирон, оглядывая Великоречье. — Как зелены леса, и как мягко блестит отава на скошенных заливных лугах, а как коричневеет гречиха на солнечных увалах, и овсы еще только мешаются, и рожь еще едва набрала восковую спелость. Все тут начинается чуть позже, словно у запоздавшей в развитии девушки, зато потом ка́к она блеснет своей зрелостью среди сверстниц»…

Зоя Петровна сразу узнала человека, вышедшего из газика: Мирон Шерстенников, ее давняя, не истлевшая любовь. Заволновалась: «Зачем прикатил? Неужели узнал, что я здесь?» Зоя еще немного постояла у окна, ожидая, не выйдет ли из машины Дрожжина, но нет, не вышла, и вдруг поняла, что встретиться с ним придется один на один. Главный врач уехала по участку. Картина встречи с Мироном испугала Зою, заставила запереться в своем кабинете. «Нет, нет, только не встреча, только не встреча, — думала она, лихорадочно соображая, куда бы улизнуть, чтобы ее не нашли. — Можно в лес, можно к мельнице», — прикидывала она. Как назло, врачи сделали много назначений, особенно Мария Осиповна. Разве их бросишь?

Но вдруг поняла, что от встречи с Мироном не уйти, не уйти от вины перед ним, как не уйти от самой себя.

Работали они до войны в одном районном селе. Он — в газете, она — в больнице, старшей сестрой, девчонка, только что кончившая техникум. Сиживали рядом в кино в доме культуры, под ручку гуляли по селу, танцевали в саду над речкой фокстроты и вальсы, краковяк и падеспань. Сами не заметили, когда это случилось: ни одного дня друг без дружки не могли прожить. Даже когда он уезжал куда-нибудь в сельсовет, она брала ночные дежурства, чтобы говорить с ним по телефону. Иногда всю ночь. Последний звонок его был из военных лагерей в августе сорок первого. Сказал только: «Настал мой черед, Зоя. Жди…» Через месяц и ее призвали на фронт. Полжизни бы отдала за то, чтобы сказать ему: «И мой черед пришел…» Но позвонить было некуда.

И как она тогда забыла про него, когда там, в лесу, на Калининском фронте, пожалела того лейтенанта, легко раненного, — он вскоре ушел в бой и был убит автоматной очередью. От него остался сын. А от Мирона ничего у нее не осталось, кроме вины и стыда перед ним.

Зоя, почти не выполнив назначений — успела, пожалуй, все сделать только по детскому отделению, — через запасный выход выскользнула из корпуса и берегом Великой побежала к мельнице. На обратном пути газик мельницу не минует, и она будет знать, когда уедет Мирон. Что он будет делать тут без главного врача?

Вот через мельничный мост проскочил газик. Зоя вышла из густых зарослей ив, скрывавших ее, и стала подниматься в гору, к больнице. Она чуть-чуть не дошла до дома Кедрова, когда увидела идущего навстречу Мирона. Как-то странно все повернулось в душе Зои. Она не подумала, что надо скрыться, убежать, унести с собой свою вину и стыд. И не остановилась как вкопанная от неожиданной встречи, а торопливо, то и дело спотыкаясь на неровностях дороги, зашагала вперед. Он же, напротив, как встал, увидев ее, так и стоял, не двигаясь и не шевелясь даже: видел, что это Зоя, другой такой женщины нет на свете. Но поверить, что жизнь свела их тут, на окраине глухой больнички, у трех дубов, не мог… Да и не бывает так…

— Мирон, — сказала она, переведя дыхание, — не сердись, Мирон, я пыталась скрыться от тебя. Хотела, но боялась тебя встретить. Так вышло, Мирон… Даже не знаю, как это получилось сегодня…

— А я тебя искал. По всем фронтам. А после — по всей стране. Не верил, что тебя нет на земле. Зоя! — Только сейчас он сделал первый шаг к ней и протянул руки. Она судорожно схватилась за правую, повернулась:

— Пошли, Мирон… Побежим… Помнишь, как мы бегали с тобой по саду, над рекой? Помнишь?

— Все помню! — вздохнул он, и они побежали, держась за руки, как бегали когда-то в юности.

Так они добежали до реки и остановились на зеленой некоей берега. Над поймой сияло послеполуденное солнце, тени от высоких елок лежали на траве, луга были темными и, как озеро, глубокими.

— Ой, я никогда здесь не бывала. Как красиво! — сказала Зоя и засмеялась.

— У тебя коса… как тогда, — сказал он, выпуская ее руку и притрагиваясь к косе.