Наследство: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ну, Надежда, да разве у партии только эти заботы? У нее, как ты знаешь, масса и других. Народ надо кормить. Люди кровь проливали, жизни не жалели… Должны мы о них думать? В сельском хозяйстве, ты видишь, — прореха на прорехе.

Надя приложила ладони к пылающему лицу. Ей так не хотелось, чтобы этот прекрасный день кончился ссорой, но удержаться не было сил, И она заговорила. От необычного волнения и растерянности речь ее была сбивчивой, непоследовательной:

— Почему наши заботы кажутся маленькими? Маленькая у нас работа? Но маленькая работа только тогда маленькая, когда она пустая. Нет, не соглашусь, никогда не соглашусь, что сейчас нельзя помочь детям.

— Ладно, — остановила ее секретарь райкома. — Успокойся и проводи меня.

Когда они вышли, Дрожжина взяла Надю под руку, заговорила:

— Не пойму я, подружка, то ли каприз это у тебя, то ли ты слишком торопишься. А торопятся по двум причинам: или переоценивают свои возможности или недооценивают. А на вещи надо смотреть объективно.

Надя проговорила:

— Боюсь тщетности усилий. Душа ведь тоже имеет предел крепости. Устает человек.

— Милая моя подружка, ты еще только начинаешь. Советую тебе: научись ценить дороже золота то, что уже сделано, и не бояться, что не сумеешь сделать то, что еще предстоит.

Все это звучало, может быть, как истина, но Надя не могла ее принять. Говорить еще что-либо больше не хотелось, и они молча распрощались.

Рентген был каждый день в ходу. Продолжалось обследование инвалидов, детей, выявление ревматиков — в только что открытую торфолечебницу поступили первые пациенты. Анастасия Федоровна, прекрасно понимая, что ревматизм лижет суставы, а грызет сердце, больше всех занимала рентген.

Надя решила поинтересоваться здоровьем председателей колхозов. Долго не удавалось их заманить, но, воспользовавшись совещанием в МТС и помощью Бобришина, она все же собрала их в больнице. И вот они сидят у нее в кабинете, довольные проявленным к ним вниманием медиков.

— Ну что, товарищи, у всех врачей побывали? И на рентгене? Теперь мы начнем приглядывать за вашим здоровьем постоянно. Не будете слушаться — через райком достану, — шутливо предупредила Надя.

Она не ждала ответов на свои вопросы, и без того зная, что все председатели колхозов, приглашенные для медицинского обследования, прошли его. Знала, как приглянулся им рентгеновский кабинет. («Что тебе госпиталь», — сказал Бобришин.) Доктору просто приятно было задавать эти вопросы. Председатели осмотрели больницу, узнали про ее житье-бытье.

— Эх, — сказал Бобришин, выйдя из «заразного», как тут называли инфекционное, отделения, стоящего чуть на отшибе, над рекой. — Отдал бы мне Мигунов эту больницу. И сотворил бы я тут колхозную лечебницу санаторного типа.

Председатель Ковшовского колхоза «Свет» Ушаков Яков Егорович, в недавнем прошлом инструктор Великорецкого райкома партии, длинный и тонкий как жердь, мужчина лет сорока, просидевший всю войну в тылу из-за язвы желудка, покачал головой: «Зовут тебя, Кирилл, колхозным кулаком. Кулак ты и есть! Себе, себе бы нагрести поболе…» Бобришин ответил, не моргнув глазом: «Так ведь маются ею, этой больничкой. Спокон веку маются…» Надя, слышавшая препирательство, попервости обиделась на Бобришина за это «маются», но вдруг сейчас, когда надо было начать с председателями трудный разговор, вспомнила про обидную маету и подумала, что начать с этого беседу было бы в самый раз.

— Вы уж извините, Кирилл Макарович, — обратилась она к Бобришину, следя, как он одной рукой трудно свертывает цигарку. — Подслушала я, нечаянно подслушала ваш разговор о том, как Мигунов «мается» нашей больницей. А вы не боялись той самой маеты, когда прицеливались к нам своим хозяйским глазом?

Бобришин чуть смутился, но, как всегда, тотчас нашелся, положил на подоконник свернутую цигарку, стряхнул с полы серого пиджака табачные крошки, сказал:

— Что же, Игнатьевна, можно было бы прикинуть: цена путевок, дотация из колхозного фонда, потянул бы…

Ушаков опять покачал головой, другие — кто осуждающе, кто одобряюще — взглянули на Бобришина.

— Так вот, я хотела предложить нашим колхозам долю участия в делах больницы, — высказала наконец главную мысль Надя. — Понимаете, без вас каюк. Бюджета едва хватает свести концы с концами. А неотложных дел по горло. Вот хотя бы профилактическое детское отделение. Мы обследовали всех детей нашего участка. Примерно половина из них, да, да, Павел Гаврилович, — обратилась она к председателю колхоза «Лесная новь» Логунову, который неверяще махнул рукой, — именно почти половина нуждается в помощи медицины.

И Надя стала рассказывать о своих тревогах:

— Скоро в школу придут те, кто родился в сороковом и сорок первом. С тревогой и заботой думается о них. Какое клеймо на здоровье оставило тяжкое время? На что они будут способны? Мы находим у них малокровие… Остаточные явления рахита… Близорукость… Неврозы… Заболевания сердца. Полиомиелит… Впереди годы и годы учебы, которая потребует отдачи всех сил. Выдержат ли ее дети войны? Разве нам все равно, здоровые и сильные люди придут на поля, заводы, в лаборатории или хилые, больные? А общество не должно страдать, ему придется все делать умом и руками именно этих людей. И заботиться об этом надо сейчас. Вот о чем я думаю. Все время. Может, я неправильно думаю?

— Правильно, — уронил Бобришин, беря с окна цигарку и крутя ее в пальцах.

— У нас таких нет, — возразил Ушаков. — У нас фельдшерский пункт, Постников за ребятами смотрит.

— У вас, в Ковшах, нет? — загорячилась Надя. — А знаете статистику по семилетней школе? Я вам специально пришлю.

— Тебе, Ушаков, стыдно, — чуть слышно проговорил Бобришин, наклонясь к соседу, но его слова долетели до всех и вызвали неожиданно резкую реакцию.

— Ты, Кирилл, за грудки нас не бери! — угрюмо проворчал Логунов. — И ты, доктор, слезу не вышибай. У нас хоть по себе панихиду служи. Хлеба не даем, работой зимой не обеспечиваем, избы не чиним. Уходят работники. Тают деревни, как льдины по весне.

— Я вас поняла, Павел Гаврилович. — Надя присела, замолчала. И прежде чем продолжать разговор, подумала: «Никто не хочет нам помочь, а им-то что? У них самих забот полон рот». Но сказала, будто эта мысль вовсе и не терзала ее: — Разговор у нас товарищеский, как говорят, между нами. Дойдет до Мигунова — не сносить мне головы. Меня и так ругают — видите ли, злоупотребляю помощью общественности. На совесть намекают…

— Мы все совестливые, — отозвался молчавший до сих пор председатель самого дальнего, Переваловского, колхоза Борзуков Михаил Евстигнеевич, лобастый старик, до ушей заросший сивой бородой. — Да ведь из совести костюм не сошьешь, детский корпус не построишь, тем более…