Наследство: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Значит, ни об орденах, ни о боях не будем в первый день. Согласись, а?

— О медали?

— О медали? Ну что ж… Правда, причиталась она другому. Но раз тот, кому полагалась, не прибыл на вручение, пришлось принимать медаль мне.

— Чужая? — Мальчик по-взрослому непримиримо взглянул на учителя, к которому за короткое знакомство привязался, а в дальнейшем хотел насовсем подарить ему ружье и дружить, как когда-то они дружили с отцом… А теперь…

Между тем учитель, оживившись и вовсе не замечая состояния мальчика, стал рассказывать…

— Начало мая было холодное. — Он помолчал. — Да! То выпадет мокрый, какой-то ненастоящий снег, и тогда все вокруг станет бело, как зимой, а небо, серое, скучное, упадет на самые вершины елок. Лес позади наших окопов как бы вымирал в эти часы. Совсем недавно он трещал от птичьего пения, писка, посвистов. Но вот выглядывало солнце, оно будто ладонями сгребало снег… С бруствера в окоп красными ниточками булькали ручейки. А у нас и без того вода выше настилов, того и гляди, голенищами зачерпнешь. Ты слушаешь?

— Слушаю… — насупившись, ответил Ваня.

— Луга вправо от нас так и голубеют, будто цветы расцвели, а это небо на землю опрокинулось. И сразу, как только раздуло хмарь и появилось солнце, запели птицы. Возле нашего блиндажа стояла срезанная немецким снарядом сосна. И что я слышу? С ее сломанной вершины раздается песня лесного конька. Ты, наверно, видел лесного конька? Птичка-невеличка, скромная с виду, серовато-коричневого оперения с бисеринками. Взлетает с сосны, неистово напевая, набирает высоту по дуге, не крутой, такой пологой, но заметной. Вроде бы к ее песне такая именно дуга и полагалась. Вот ее уже не видно. А песня все громче и громче звучит из поднебесья. И вдруг в это время возле той сломанной сосны грохнул разрыв. Как летела мина, я даже не слышал — увлекся песней. И вот второй разрыв, третий. Скоро сплошной дым стоял над нашими окопами. Фонтаны грязи летят к небу. Я едва успел упасть на дно траншеи, как на меня обрушилась стена жидкой грязи. Хорошо, что я вовремя спрятал бинокль. Ну, думаю, фашисты что-то почуяли — по ночам мы готовили плоты для переправы через реку, а днем вели себя тихо. Обстрел прекратился, хочу подняться, но чувствую что-то теплое и мягкое под щекой. Хватаю рукой — птичка. Лесной конек. Ранен? Открывается глазок, смотрит на меня, а сердчишко так тревожно бьется — чувствую ладонью. Разжимаю пальцы. Конек некоторое время не движется, и вдруг перед самым моим носом: «фы-ы-рр!» — и был таков. Скоро он уже снова пел на обломанной сосне.

— А для чего это вы? Медаль-то…

— Дойдем и до медали. День только еще начинался. За нашими позициями стояли пушки, а командиром дивизиона был мой дружок. Вот мы и навещали друг друга — то он ко мне, то я к нему. Несколько дней назад я был у него в гостях. Встретил такую забавную штуку. Накануне ездовой повесил на сук брезентовое ведро. В горловине дырка с кулак. Прохожу я утром мимо, вижу, из него птичка выпорхнула. Заглянул — там уже сухие травинки, пушок — гнездо. Смотрю, ездовой идет за ведром. Я ему и так объясняю и этак, нет, одно твердит: без ведра не могу. Тут уж я кричу: «Отставить!» Выбежал мой друг, командир дивизиона: «В чем дело?» Выяснил, рассмеялся: «Пожертвуем на природу…»

Дивизиону моего друга не повезло. Вскоре немцы обстреляли его. Пришлось менять позицию. Ведро осталось на ели. И хотя оно было пробито осколком и ему, наверно, досталось во время налета, птички — это были горихвостки — не оставили его. Недели через три, перед наступлением, я заглянул в ведро: там пищали четверо птенцов.

Видя, с каким скучным, вроде даже отсутствующим видом сидит Ваня, Дмитрий подумал, что неинтересно все это детям, и спросил: надо ли дальше рассказывать?

— Для чего все это? Лучше про медаль… — вновь повторил Ваня.

— Про медаль… Да, конечно… Зачем рассказываю? Затем, чтобы подчеркнуть, что птицы и звери в трудную минуту ищут защиты у человека. Однажды во время артналета в наш блиндаж налетело до десятка воробьев и синиц. Они забились в углы и ждали, пока затихнет гром, не замечая людей. Они верили в их благородство: не тронут… Вот и родилась у меня мысль, что слабый ищет защиты у сильного. Значит, человек должен помнить, что не один он живет на земле. Помоги в беде младшему, даже если тебе самому трудно. А про медаль? Было все просто. За три дня мой друг-артиллерист сменил три боевые позиции. Только установит пушки, пополнит материальную часть, людской состав, а немцы снова — ба-бах! А ведь все делалось тайно, ночью. Маскировались так, что рядом пройдешь — не заметишь. Откуда узнают фашисты? Кто докладывает?

Перед наступлением пошел я с другом повидаться. Иду лесом, тропой незаметной. Слышу такое птичье разноголосье, будто войны тут никакой нет и лес не забит людьми в военной форме. Там дятел стучит. Там зяблик ведет свою строгую песню с таким энергичным росчерком. Неожиданно на опушке лесной поляны услышал над собой треск сороки. Перелетает с дерева на дерево, верещит, как будто к ее гнезду подбираюсь. Остановился — и она затихла. Пошли обратно — она отстала, где-то притаившись. Иду вперед — снова стрекочет, да так тревожно.

— Знак подает! — не удержался Ваня. — Как же вы не могли понять?

— Понял, Ваня, когда на другой день батарею снова накрыли, но наши не пострадали, к счастью, — у них были оборудованы ложные позиции. Тут я попросил у командира разрешения еще поиграть с сорокой. Приманил ее голосом и пошел. Летит за мной, молчит, сядет на ветку, хвостом покачивает. Как стал подходить к двум высоким густым елям, она так затарахтит, что мне пришлось на время скрыться. Думаю, спугнет того, кого предупреждает. А я почти точно знал, что тут где-то фашист пристроился с рацией. Но где? Как к нему подобраться, чтобы он не заметил? Затаился я в мелком ельнике. Бинокль вынул. А сорока прямо в голос рыдает. Ах ты, думаю, паршивка, врага упреждаешь. И тут я заметил, как у большой елки вершина чуть-чуть вздрогнула. Стал подбираться…

— Ну, скорее же! — снова не вытерпел Ваня.

— Я дал очередь. Долго фашист падал на землю, за ветки хватался. Ну что, рассказать это ребятам?

— А медаль?

— Что медаль? Вручать было некому. Сороку я вспугнул, улетела. Пришлось мне медаль принимать…

Когда Ваня ушел, довольный тем, что учитель ему первому рассказал завтрашний урок и посоветовался с ним, интересен ли он будет, Кедров принес из сеней добытых в походе черного дятла и дрозда-рябинника, чтобы сделать чучела. Не представлял, как может прийти в класс с пустыми руками.

…И вот первый урок. Матвей Павлович вместе с Кедровым пришел в класс, представил нового учителя. Понравилось директору то, что на стенах появились приведенные в порядок наглядные пособия, чучела черного дятла, дрозда-рябинника и еще какой-то маленькой птицы, директор ее не знал. Учитель был в военной форме, три ордена и гвардейский значок, которые он постоянно носил, светились на правой стороне груди. Ребята глаз не сводили с Кедрова. «Пойдет», — с радостью подумал директор, добрым словом вспоминая тот день, когда на хуторе Лесная Крапивка появился сильно хромающий пилигрим. Но первый урок разочаровал Матвея Павловича. «Ну, птицы и война, конечно, интересно, но какое отношение это имеет к программе? У него же целый курс зоологии в седьмом. В пятом и шестом — ботаника. А его, видать, за стол не засадишь. Было бы ружье за спиной».

Удивился Матвей Павлович, когда на другой день завуч рассказала, что ребята всех классов, даже начальных, хотят послушать рассказ о сороке-доносчице.

Матвей Павлович откинул назад лобастую голову, подумал, согласился:

— Ну что ж, пусть расскажет…

Первую группу инвалидов Надя вызвала на обследование, когда выпал снег. Дорога еще не установилась, но на легких санках уже можно торить путь, да и пешеходу куда легче было одолеть еще недавно непроходимые, расквашенные осенней распутицей проселки. Явились далеко не все, кого она приглашала, — может, были заняты работой, больны, а может, не приняли всерьез намерений медиков, но все же за день у врачей побывало девятнадцать человек. Напряженно работали все медики, будто вдруг почувствовали себя в большой больнице, где каждый день с утра до вечера спины не разогнешь. Анастасия Федоровна то и дело просила у Зои горячего чая, да покрепче, а то, накинув на плечи пальто, выбегала на крыльцо подышать. Возвращалась розовощекая, пахнущая снежным холодом и снова принималась за дело. Антон Васильевич тоже работал увлеченно: «Вот спасибо, дали возможность вспомнить, что я врач…» Пожалуй, он излишне подробно расспрашивал о делах фронтовых, прилежно слушал, а охотников порассказать были-небылицы среди инвалидов хоть отбавляй. Так что когда собрались в кабинете главного врача подвести итоги, то он с удивлением обнаружил, что у него историй болезней всех меньше. «Зато инвалиды останутся довольны моим приемом. Это уж точно», — успокоил он сам себя.

Картина получилась такая. Трое инвалидов нуждались в срочных операциях — свищи вызвали острое воспаление мягких тканей. Их направили в областной госпиталь. Двум другим хирургическим вмешательством можно было частично улучшить трудоспособность, расчленив остатки локтевой и лучевой костей. Образовавшиеся два пальца справятся со многими операциями. Можно было помочь и Алексею Долгушину. Надя вспомнила и прибавила к этим двум еще и Бобришина, который не приехал, но он непременно нуждался в долечивании, и ее долг, долг хирурга, помочь ему в этом. И еще она вспомнила лейтенанта Ертюхова с проникающим ранением головы. И Кедрова. У него ведь пока не закрылся свищ. Анастасия Федоровна выделила тех, кто нуждался в лечении сердца, легких. Надя выписала четыре направления в районную больницу, на рентген. И опять погоревала, что нет своего рентгена. «Еще не обогатились», — ответил Цепков на ее недавний звонок. Главное, электричество есть. Заканчивалась проводка в домах. Мечта — к Октябрьским праздникам осветить всю больницу. «Молодцы, — похвалил ее Цепков, — буду и я стараться».

Беседу врачей скоро прервала вбежавшая Зоя. Она была возбуждена.

— Надежда Игнатьевна, они не разъехались! — воскликнула она. — Они возятся с вашим домом.