Жена его была именно той женщиной, которая подходила ему: внимательная, скромная, его эхо и его подруга. Как все те женщины, что знавали в молодые годы героические времена Южной Африки. Волнения и прогресс современной эпохи ее даже не коснулись! Ее мысли были о прошлом и о человеке, который и сегодня еще напоминал ее это прошлое…
Ранчо называлось «Купца» (от «ца» — вода на языке ма’наро и «кун» — сокращенно от «кунг», то есть бушмен, — бушменская вода).
— Вода, — сказал мне Дроцки, покусывая трубку, — здесь только в шестидесяти футах от поверхности, в известняках. А вы ведь знаете, на какой глубине она находится в других местах Калахари?
— Да, в 300 футов. Я думаю, что ма’наро удалось здесь добраться до воды, как это позволяет предположить название вашего ранчо? Вы их выселили?
— Что вы! Земля у них осталась. Я даю работу тем, кто хочет ее получить. И многие хотят! Весь мой персонал — ма’наро. Мы хорошо ладим друг с другом. Я говорю на их языке и понимаю буш так же, как и они. Моя жена зовет меня белым бушменом.
Могли ли мы не остаться подольше у человека, который мог оценить проделанный памп путь и поделиться своим чрезвычайно богатым опытом? Но меньшей мере два кофейника уже исчезли в наших желудках. Постепенно Дроцки вернулся к нашему путешествию. Он расспрашивал, какие растения и каких зверей мы встретили. Любое паше сообщение пробуждало в нем воспоминания. Но с наибольшим удовольствием он, казалось, говорил… о солнечных часах.
— С таким прибором вы всегда можете быть уверены, что доберетесь куда вам нужно. Когда я иду далеко в буш, то не беру других приборов для ориентировки. В больших переходах я всегда пользовался куском картона с воткнутой иглой!
Мы попросили своего гостеприимного хозяина рассказать о своих странствованиях.
— Мне придется слишком далеко возвращаться в прошлое.
— Старые истории могут быть интереснее новых.
Он набил трубку. Вечно молчаливая миссис Дроцки в пятый или шестой раз наполнила чашки. В окне показалась голова ма’наро, и добрая женщина сделала ему знак не беспокоить хозяина.
А у того глаза блуждали… Он готовился рассказать любопытную историю!
«Надо вам сказать, что я прибыл в Ханзи вместе со своим отцом в числе самых первых поселенцев. В 1898 году… Его родители остались в Польше и, должно быть, умерли, потому что он уже долгое время не получал известий от них. Отец основал это ранчо, чтобы иметь возможность позднее оставить мне средства на жизнь.
Мы вырыли колодец, построили маленький дом для себя и большой крааль для быков. Однако у нас их было сначала немного. Прежде надо было убить хищников, которые орудовали здесь, а затем установить контакт с бушменами, отучить их нападать на наших животных, привлечь их себе на помощь.
Фортуна нам улыбнулась. У нас была по меньшой мере тысяча голов скота на 10 тысяч моргенов (11700 гектаров), когда не свирепствовал ящур.
Отец предоставил мне распоряжаться стадом. Он знал, что я любил скот и верховую езду. И когда в 1913 году он решил продать 260 голов в Южно-Африканский Союз, он поручил мне сопровождать стадо.
Покупатели были в Лутле; от нас это 250 миль (400 километров) по прямой линии. Немалое расстояние! Не думайте, что в те времена мы могли рассчитывать на ма’наро. Они никогда не соглашались уходить далеко от своего племени. Итак, я отправился один. Одни человек и двести шестьдесят голов скота… Я пошел почти без припасов, если не считать маленького мешка с мукой. Буш должен был кормить меня. Я знал все его секреты. Ведь я воспитывался вместо с бушменами… Отец не сомневался в успехе, и на прощание он мне бросил только: «Иди, мальчик, удачи тебе!»
В первый день самое трудное было заставить быков попять, что я веду их не на пастбище, а в путешествие. В конце концов они повяли, что их вывели не пастись, что они должны идти, и они пошли удивительно кучно, не отставая.
Животные сопровождали меня, как собаки своего хозяина. Мой размеренный шаг увлекал их за собой. И руководимый маленькими картонными солнечными часами, я не отклонялся в сторону. А ведь ваш рейд длился двадцать восемь дней…
Дни были так похожи друг на друга, что я перестал их считать, просверливая только каждый вечер еще одну дырку в своей картонке; так отмечают на прикладе карабина каждую убитую антилопу.
Переходы были разделены на два этапа: утренний, с рассвета до 11 часов, самый длинный; вечерний, короткий, с 13 до 17 часов. Я останавливал стадо в самые жаркие для марша часы, чтобы оно паслось, потому что ночью я не мог следить за скотом, а темнота наступала вскоре после того, как я устраивал ночлег.
По пути я не пропускал ни одной к’ан. Я выкапывал мясистые корни, луковицы и даже несколько раз крупные трюфели к’аука, чему меня научили в свое время ма’наро. Так я заботился об обеде! Дыни же давали мне питье. Время от времени мне удавалось подстрелить дрофу или маленького козленка.
В полдень, как я уже говорил, скот завтракал. Трапеза двухсот шестидесяти животных стоила мне забот: ведь животные не желали пастись друг подле друга из страха, что соседи съедят их дыни или траву. Они бы разбрелись по степи, если бы не собаки, которые кусались, как черти, и я мог спокойно вздремнуть. К тому же в эти часы не надо было бояться хищников.
Но в сумерках все было по-другому. Я торопился разжечь костер, запасшись большущей кучей сухих деревьев. Эти часы были самыми прекрасными в моем долгом путешествии. Они и сейчас еще мне дороги. Собакам не было нужды лезть из кожи. Скот сам сосредоточивался вокруг меня. Они чуяли опасность. Инстинктивная потребность в защитнике толкала стадо к человеку, к жаркому пламени нашего общего очага.
Окружив меня величественными шеренгами, коровы, стоя или лежа, пристально смотрели мне в глаза. Они, казалось, говорили, что рассчитывают на меня. Они меня любили, и я их любил. Они хорошо знали мой голос. И разве не сказано в Евангелии, что пастырь узнает свое стадо, и оно узнает его. Это как раз про пас. Моим коровкам не хватало только слов…
Собаки вытягивались подле меня и отдыхали от своих сторожевых обязанностей. Я делился с ними кукурузной кашей и соком к’ап. И костями, если у меня была дичь.
Помимо основного костра поодаль от него я разжигал еще несколько и три-четыре раза за ночь вынужден был подниматься, чтобы поддерживать их. Это было нетрудно: я просыпался автоматически. Я так привык к этой обязанности, что, мне кажется, выполнял ее во сне.
Если раздавался крик хищника, стадо инстинктивно жалось ко мне, к пламени моего костра. Вспоминаю большие рога, устремленные на меня взгляды, тепло, исходившее от животных, запах стойла… Я никогда не мерз. Я никогда не чувствовал себя одиноким.
Но то, что казалось хорошо мне, было мучительно для животных. Они испытывали танталовы муки. Им докучали гиены — эти трусы, на лету выхватывающие добычу и немедленно отступающие.
Чем больше мы продвигались вперед, тем больше я привязывался к бушу и к своим коровкам. Я не мог и подумать о близком дне, когда все это кончится.