В противоположность Маршаллом, работавшим в сухой сезон, мы отправились в путь в марте, в самый разгар сезона дождей. Следовательно, машине предстояло продвигаться через густую растительность — высокую траву. Мы рассчитывали, что нам удастся пополнять в пути запас воды, поэтому не надо было везти лишний груз — машина и так была сильно перегружена. Все было высчитано верно, даже слишком верно. Но не старик ли Паскаль говорил: (Надо жить с риском»?
Система ориентации была простой и точной: черные гуттаперчивые солнечные часы, приклеенные к капоту под вертикальным штырьком. Каждый час я должен был указывать Поту сектор, в котором ему надо удерживать тень стрелки. Мы не должны были уклоняться от линии юго-восток — северо-запад.
7 марта 1958 года мы выехали из Молепололе — столицы царька баквена. Назавтра мы достигли деревушки Кудумалаишве, где надеялись нанять кого-либо из местных жителей. В буше он бы оказался весьма полезным. Но ни один местный банту, ни одни бушмен из вырождавшейся деревушки Салатве не захотел поехать. Они слишком боялись хищников.
В ту ночь мы разбили лагерь под гнусным, пронизывающим дождичком. Перед нами возвышалась зеленая стена, которую предстояло наутро атаковать всего двум белым. Но эта перспектива нас не беспокоила. Она только подстегивала наш пыл. Если нам суждено победить, мы сделаем это без чьей-либо помощи.
9 и 10 марта с рассвета до сумерек шла битва с. непроходимым лесом, Мы объезжали крупные деревья и крушили мелкие. То и дело попадали в замаскированные травой шакальи норы. Одна из этих ловушек стала роковой: мы вытащили из нее джип только с помощью рычага, каким стал ствол дерева. Я как противовес балансировал на одном конце, Лоррейн Пот возился у другого, вставлял клинья и командовал.
На нас сыпались сломанные ветки, а с них — насекомые. Огромные, круглые желто-черные пауки, протянувшие от дерева к дереву крупную паутину, похожую на пластмассовую сеть, дюжинами падали на нас, обдавая сладковатой слизью. Порой у меня на коленях обалдевший богомол вращал маленькой головкой со сферическими глазами. Дукеры, куду и другие антилопы прыгали менее чем в двадцати метрах от капота.
Разгружая машину, чтобы вытащить ее из ямы, в которую она попала, мы не заметили, как под колючки закатился бидон с водой. Там он и остался! Когда пропажа обнаружилась, мы отъехали уже далеко, и было невозможно вернуться, потому что джунгли опять смыкались на нами.
Потеря была серьезной, но мы не падали духом, а уверенно продвигались вперед, ориентируясь по своим солнечным часам. И я рассчитывал обнаружить на первых же полянах ростки дынь.
Мы были отданы на милость буша, объятия которого сжимались вокруг нас, вместо того чтобы раскрыться. И жестокий страх наполнил наши души, хотя мы не хотели в этом признаваться друг другу, когда вечером глушили мотор. Я думаю, что, если бы какое-нибудь человеческое жилье оказалось поблизости, мы бы помчались к нему со всех сил. Так же однажды близ Оквы раненый ма’каукау искал убежища у моего огня…
Трубка — лучшее средство, отвлекающее от черных мыслей. Мы закурили, поглядывая на свой маленький костер и обменивались короткими репликами.
Вдруг я услышал голос, много голосов… Потрескивал сухой кашель. Может быть, нас учуяли бушмены и от волнения напрягают свой речевой аппарат, издавая свои щелкающие звуки. Нами овладела надежда встретить людей. Но шум, сопровождавший эти шепоты, быстро прояснил дело. Этот шум издавало стадо горных прыгунов, продиравшееся сквозь кусты.
Их заинтересовал костер. Прыгуны бродили минут пять вокруг него и затем ускакали.
Но вот 11 марта мы вышли из леса в огромную степь, усеянную дынями, которые бушмены окрестили «к’ан». Ощетинившиеся маленькими рожками, желтые, размером с грейпфрут, они значительно лучше, чем саммы. Мы наполнили соком несколько пустых бидонов. А в трех-четырех километрах от этой плантации открыли другую, гораздо лучшую. В окрестностях встречались к’ан и кучо — трюфели песков.
Здесь стояли четыре хижины. Их только что оставили обитатели. Пепел костров был еще теплым. Вероятно, нас выдал шум машины, обратив бушменов в бегство. Именно поэтому там, где можно, я предпочитаю передвигаться пешком!
Попятно, почему бушмены устроили здесь временное жилище: повсюду в окрестностях бродят чующие дыни ориксы. Бесподобное охотничье хозяйство! И дичь, и собаки питаются одними и теми же дынями.
Продвинувшись еще на несколько километров вперед, мы скрылись под высокой красной травой пана, над которой возвышались живые «Эйфелевы башни» — жирафы. На 23-м градусе широты! Это казалось абсолютно невероятным: жирафов не встречали в Калахари южнее 19 градусов. Все послеобеденное время мы видели на песке их следы. А под группой деревьев нашли даже следы столики жирафов.
…12 марта мы продолжали ехать по травяной равнине. Она причиняла джипу еще больше неприятностей, чем буш. Его мы ломали, прорывали, проходили. А травы хотя и были врагом податливым, их пучки гнулись, не разрываясь, но они сдерживали нас, набиваясь за решетку радиатора, доводя воду в нем до кипения. Поросший лесом участок вырисовывался на горизонте почти как убежище.
Лес манил не только нас: там мы застали пять жирафов. Они были ближе чем в тридцати метрах, но мы увидели только тела: головы были где-то вверху над верблюжьими колючками, хорошо прозванными на африкаансе «жирафий терновник». Увидя нас, жирафы с большим шумом пустились наутек.
Так далеко на юг жирафы, я думаю, заходят крайне редко, они неизвестны большинству жителей этих краев. Жирафы — охраняемые животные, но их легко убить: они наивны, и охотникам легко обмануть животных. Браконьеры-бушмены не любят хвастаться своими охотничьими успехами…
13 марта погода испортилась. Мои солнечные часы погасли. Я вынужден был каждые полчаса смотреть сквозь черные очки на небо, отыскивая солнце в наиболее светлой части облаков и рукой указывая курс.
Переутомление убило аппетит, и мы выбросили подстреленных накануне куропаток. Дыни больше не попадались, а наш запас дынного сока испортился. Мучила жажда.
В довершение несчастий проклятый куст морротуа, из которого бушмены делают луки, наносил повреждения нашим плотным покрышкам. Счетчик больше не внушал доверия. Пройденный километраж намного превышал расстояние по прямой. Не сбился ли я с пути?
Пошел мелкий дождик. Поспешно выставленные стаканы, тарелки и резиновый матрац собрали два литра воды.
День 14 марта также занимался пасмурный. Характерная для района Ханзи растительность все не показывалась. Я понял, что сбился с пути, и решил повернуть машину на запад. Мы проехали 40 километров. Пейзаж не менялся. Но что случилось? Ориксы, саблерогие антилопы и каппы спешно перебирались на юго-запад. Степь пустела. На рассвете 15 марта небо стало чернильным, Ориентир по солнцу мы взяли только при выезде. Потом солнце скрылось за черной завесой облаков. Мы катили наугад.
Все еще была полутьма. Мы чувствовали, как приближается гроза, толкнувшая антилоп к переселению. С фантастическим буйством гремел гром, полыхали молнии. Потом начался потоп. Нескольких минут было достаточно, чтобы степь превратилась в озеро.
Уровень вскоре поднялся до подножки нашего стального островка. Мы, сняв рубашки, шорты, приняли душ, а затем напились досыта. Отведя душу, мы подумали о следующих днях и наполнило водой бочонок.
Потом вернулись на свои места под откидным тентом и стали созерцать спектакль. Он длился пять часов под монотонное тиканье «дворника». Мы больше не узнавали Пустыни Жажды. Не голубь с оливковой ветвью[16] объявил нам о наступающем затишье, а грифы, искавшие утонувших зайцев и крыс, как в других местах они летают над пожарищами.
К счастью, пересохшая земля быстро впитывает воду. Не прошло и часа после дождя, и мы вновь двинулись в путь. Но позднее, остановившись на ночевку, мы долго не могли разжечь костер. К тому же комарье в тот вечер просто взбесилось.
16 марта я инстинктивно выбрал курс прямо на север. Менее чем через 15 километров мы наткнулись на следы коров и грузовика. А вскоре мы ужо входили в ранчо Дроцкого — пионера Ханзи.
Разрядка была слишком резкой для Пота и для меня. Мы сразу перешли от непрерывной девятидневной борьбы к беспечной жизни. От голода — к столу, на котором дымился в настоящих чашках настоящий кофе… Мы были сбиты с толку такой переменой и некоторое время мимикой изображали, что по можем поверить в реальность этой простой, по чистой комнаты, в молчаливую услужливость миссис Дроцки, в присутствие самого старика. Он остался крепким, несмотря на совсем седые волосы и бороду. У него были голубые глаза и взгляд ребенка, сохранившийся нетронутым даже после богатой приключениями жизни.
[16] Намек на библейское сказание о потопе. — Прим. пер.