Жизнь и смерть на вершинах мира: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Первые упоминания о кафирах (понятно, что это название появилось уже во времена ислама) встречаются в летописях походов Александра Македонского на восток. В начале лета 327 года до нашей эры он двинулся из Кабульской Долины в поход на Индию. По каньону реки Кабул он вышел к сегодняшнему Джалалабаду. Далее его путь проходил вдоль реки Кунар и через пограничные горы между современными Афганистаном и Пакистаном. Он перешел через перевал Нава, севернее Хайберского перевала, и встретил незнакомый народ, о котором в описаниях походов Александра Македонского говорится, что своим общественным строем, традициями и обычаями он напоминает греков. Согласно легенде, от этого народа и произошли кафиры. Вероятно, это и явилось основанием для тех суждений о происхождении кафиров, в которых неоднократно повторяется греческий мотив: кафиров считают потомками солдат Александра Македонского или же участников какого-либо другого греческого похода, происходившего на триста лет ранее. По другой версии, кафиры являются потомками греков, переселенных персами на восточные земли их империи, и т. д. Западное происхождение кафиров обсуждалось много раз.

Но вернемся снова к Александру и к летописям его походов. Там есть несколько упоминаний о Людях, которые весьма напоминают кафиров нашего времени. Римский историк Квинтус Куртиус Руфус, описывая встречу Александра с незнакомым народом, говорит о деревянных надгробьях и о скульптурах из дерева, устанавливаемых в память об усопших. Это похоже на обычаи современных кафиров, которые хоронят своих умерших в деревянных саркофагах, помещая их в деревянные же гробницы, сооруженные не в земле, а на ее поверхности. Традиция устанавливать здесь же деревянные фигуры существует и в наши дни.

Со времен падения империи Александра прошло больше двух тысяч лет. На территории Юго-Западной Азии чередовались различные политические, религиозные, культурные влияния. Наиболее сильным и активным было наступление ислама, но кафиры устояли и против него — в этом в течение столетий им помогали неприступные горы.

В конце XIX века был подписан так называемый договор Дуранда, устанавливающий границу между Афганистаном и тогдашней британской Индией (современный Пакистан). Кафиристан был отнесен к Афганистану, и эмир Абдурахман обратил кафиров в ислам буквально огнем и мечом. С тех пор их земли официально носят название Нуристан — «светлая земля». Религиозное перевоспитание сопровождалось в ряде случаев переносом целых поселений в Центральный Афганистан. Только через 25 лет, во время Амануллаха, смогли переселенцы вернуться на родину. Насильственные меры привели к тому, что традиции и обычаи кафиров были подавлены. Они сохранились лишь в долинах Брамборет и Рамбур на северо-западе Пакистана, у самой афганской границы.

Река, вдоль которой мы едем из Читрала на юг, — это бурлящий ледяной поток. Проехав первый мост, мы попадаем на правый берег, в боковую долину, через которую проходит путь к селению Бирир. Река широкая, а узкий деревянный мостик, висящий на стальных тросах, более пригоден для вьючного животного, чем для автотранспорта. Мы должны выйти из машины и перейти мост пешком, после чего водитель на малой скорости осторожно переправляет джип на ту сторону. Еще десять километров по узкому ущелью — скалистые склоны над нами и под нами. Шофер проявляет на узкой дороге все свое умение. И вот за поворотом появляются первые строения Бирира. Даже без всякого предупреждения можно понять, что мы в селении кафиров. Всего через десять километров пути все изменилось — и природа, и люди. Вместо глиняных построек вокруг нас деревянные строения, обшитые хорошо оструганными досками. Сразу же при въезде в Бирир в гуще деревьев — кладбище с деревянными гробницами. О таких и упоминает Квинтус Куртиус Руфус. Много деревьев, долина почти сплошь залесена. У дороги появляются женщины с открытыми лицами. Это неожиданно для мест, где ислам запрещает женщине выходить из дома без паранджи.

Автомобильная дорога заканчивается у деревянной гостиницы — она вполне может сойти за стилизованное пристанище туристов в горах у нас на родине. У строения несколько женщин в темных платьях, слегка напоминающих укороченную монашескую сутану. На головах — своеобразные уборы, закрывающие и половину спины. Приближаются к нам как бы мимоходом и предлагают фотографировать их за рупии. Видимо, привыкли к иностранным туристам, путь которых заканчивается у гостиницы, где они делают «документальные» фото и спешат дальше. Мы тоже спешим, ведь главная наша цель еще далеко за горами.

Деревня Бирир растянулась по долине от гостиницы до самой афганской границы. Идем вверх против течения реки, группы домов соединены ниточками тропинок, они то исчезают, то возникают вновь. Проходит около часа. Одна из тропок приводит нас к местной школе под открытым небом. Под раскидистым деревом, полным спелых орехов, сидит группа мальчиков разного возраста и учитель. Обходясь без скамеек и без доски, они повторяют вслух то, что прочитал учитель. С жаром и искренним увлечением перекрикивают друг друга. Наш приход нарушает урок, но учитель не сердится — напротив, он кивает одному из учеников, чтобы тот показал нам дорогу. Без этого мы бы еще долю искали тропу, ведущую в скальную расселину — своего рода ворота в узкий, глубоко врезанный каньон. Впереди, по нашим расчетам, еще четыре-пять часов ходьбы. Каньон очень узкий, он круто поднимается в гору, все время изгибаясь, так что впереди ничего не видно и нельзя угадать, сколько нам еще идти. Весной здесь бегут талые воды, а сейчас дно завалено окатанными камнями и щебнем. Наконец каньон кончается крутым уступом, преодолев который мы попадаем в пояс леса из прекрасной сосны, но главным образом из кедра. Между деревьями — пояс осыпи и сверкающего щебня из белого известняка, сопровождающий нас вплоть до седловины, высота которой приблизительно 3000 метров. Несколько ниже седла, но уже на другом склоне высятся леса удивительно стройных пихт с удлиненными иглами. Между ними впервые просматривается долина Брамборет. Тропа круто спускается вниз. Лес редеет, переходит в отдельные группы деревьев, между которыми по-прежнему преобладают кедры.

Наконец мы на дне долины. Она великолепна. Кругом известняковые скалы, поросшие хвойным лесом. Внизу все в зелени — на полях зреет кукуруза, благоухают луга, гигантские ореховые деревья полны зрелых плодов.

Брамборет — поселение кафирского племени калашу, одно из тех, что сохранили свой первоначальный облик. Особенно интересны жилые дома. Основой служит сооружение из толстых бревен, щели между ними заложены камнями. И так чередуются слой дерева и слой камня, причем деревянные брусья образуют как бы переплет. Большинство таких строений двухэтажные: низ занят хозяйственными помещениями, на втором этаже живет семья. Часто второй этаж значительно обширнее первого и образует над ним своего рода навес. Основная часть дома дополняется различными висячими пристройками — эркерами и балконами, если можно в данном случае пользоваться столь пышными терминами. Вход во второй этаж снаружи. Очень часто дом стоит на склоне и входят в него через открытую галерею, срубленную из нескольких толстых досок и упирающуюся одним концом в склон. Если в дом ведет лестница, то она сделана из цельного куска ствола. В бревне солидных раз-миров вырублена ступень для единственного шага, иногда вытесаны настоящие ступеньки. Перила везде отсутствуют, точно так же как у всех галерей и навесов. Подобные ступени часто ведут и на плоскую крышу.

Примечательна резьба по дереву — орнаменты с симметричным рисунком на наличниках дверей и окон. Кое-где резьба украшает и деревянную часть стены. В рисунке повторяются розетки и стилизованные цветы, украшения стен имеют вид плетеных косичек из трех или четырех прядей, причем каждая прядь изображена несколькими параллельными линиями. Обращает на себя внимание тот факт, что самой затейливой резьбой украшены, как правило, старые постройки. На новых украшения значительно скромнее, а то и вовсе отсутствуют. Это наглядный пример отхода от традиций даже там, куда не дошел эмир Абдурахман.

Интерьер кафирского дома мы увидеть не смогли. В этом смысле отношение кафиров к пришельцам не отличается от поведения исламского населения. Немного ближе мы знакомились с жителями вечером, когда наш проводник Аман Ашраф организовал танцевальное представление. В полной темноте, когда мы уже собрались залезть в спальные мешки, Аман привел группу женщин и девушек, двух музыкантов и толпу любопытных. Запылал костер, и танцы начались. Они очень просты. Ритм отбивают два барабанщика. У одного из них — большой деревянный барабан, обтянутый с двух сторон кожей. Кожу нагревают над огнем, в результате чего она туго натягивается, и затем бьют по ней загнутой палкой. У второго музыканта — барабан небольших размеров, в форме песочных часов. Он висит на шее, а барабанщик лупит по нему обеими руками.

Женщины танцуют сначала группами по три. Держа друг друга за пояс, троица кружится, делая мелкие шажки, слегка покачиваясь, — и это все. Второй танец почти аналогичен, только все танцуют в одном ряду, и каждый сам по себе, а в конце ряда пританцовывает маленький мальчик. Танец сопровождается однообразным напевом, скорее просто восклицанием вроде протяжного «а-а-а», исполняемого на два голоса. Оживление вносит появившийся откуда-то третий музыкант с дудочкой, на которой он виртуозно играет. Затем в танец включается солист-мужчина, партия которого состоит из комбинации прыжков и пируэтов — в зависимости от ритма. На этом представление заканчивается. Нам хотелось бы узнать о значении различных танцев. Аман стремится помочь нам, он расспрашивает присутствующих, переводит их ответы, но результат скудный и неопределенный. Мнения танцовщиц и крестьян-зрителей различны, даже противоречивы. В целом все виденное нами — импровизация. Мы не специалисты по фольклору и не можем глубоко вникнуть в особенности кафирских танцев. Но для нас важна н интересна сама атмосфера этого танцевального вечера у горящего костра, которая, как мы надеемся, способствовала нашему сближению с незнакомым народом, встреченным почти две с половиной тысячи лет назад войском Александра Македонского.

Помимо танцев мы смогли в этот вечер изучить вблизи одежду женщин. Что касается мужского костюма, то он такой же, как у жителей других мест Северного Пакистана: широкие штаны и свободно болтающаяся рубаха, надетая поверх них, — все из домотканой материи, чаще всего серого цвета, а на голове — плоская шапочка с подогнутыми краями. Наряд женщин более выразителен. Длинное и свободное платье из черной или темно-коричневой шерстяной ткани закрывает босые ноги до половины икры. На талии — пояс из более светлой материи, иногда он украшен цепочками с бубенчиками. Рукава также широкие, ниспадающие. На руках женщины носят множество металлических браслетов, а на шее — целые связки кораллов. В ушах — серьги. Но главным украшением является головной убор. Полоса из темной шерстяной ткани — наподобие шарфа шириной примерно 30 сантиметров — сшита спереди таким образом, что покрывает голову как чалма, а сзади падает на спину. Примерно две передние трети густо расшиты белыми ракушками от улиток[2]. Нижняя треть, спадающая по спине, украшена узорчатой вышивкой и, наконец (это, конечно, новинка последней моды), орнаментом из пуговиц от рубашек. На макушке — большой помпон, часто фиолетовый, иногда дополненный перьями или кистями на шнурах. Интересно, что вся эта одежда, включая головной убор, является каждодневной, а отнюдь не праздничной. Носят ее женщины всех возрастов, даже совсем маленькие девочки.

Жалеем, что невозможно фотографировать, и мечтаем договориться о повторном выступлении уже при дневном свете. Ложимся спать с надеждой на следующий день увидеть повторение. Но ничего не выходит. Женщины не прочь возобновить танцы, но мужчины решительно запрещают нам снимать не только танцующих, но и вообще что-либо. Удается украдкой сделать несколько снимков, но в нас летят камни. И нам ничего не остается, как быстро проститься с Брамборетом и поспешить за пределы досягаемости разгневанных кафиров.

МАХАЛАНГУР-ГИМАЛ —

«ГОРЫ СНЕЖНОГО ЧЕЛОВЕКА»

На горизонте — Гималаи

«Мы смотрели на восток и тщетно пытались проникнуть взглядом сквозь муссонные облака, закрывавшие Каракорум, Гималаи…» — так записал Мирек Яшковский во время минутного отдыха отряда альпинистов, только что взявшего штурмом вершину Тиричмира. Он говорил от имени всех участников тиричской эпопеи, потому что каждый из них, как только поднялся на вершину, повернулся в ту сторону, где вдали угадывались восьмитысячные великаны, и искал хотя бы щелку в облаках…

Столь же жадно и безуспешно пытаемся мы проникнуть взглядом сквозь сплошную облачность через иллюминатор «Боинга», который несет нас из Дели к столице Непала Катманду. Мы — руководитель экспедиции Иван Галфи, его заместитель и главный врач экспедиции Мирек Вольф и я — образуем передовой отряд Третьей чехословацкой экспедиции «Гималаи-73», которому предстоит решить сто и один организационный вопрос в Королевской канцелярии и Шерпском центре Гималайского общества в Катманду. В это же время шестнадцать остальных наших товарищей на грузовиках «Татра-148» и «Авиа-30» прорываются сквозь дорожную пыль североиндийского Бихара, с тем чтобы пересечь границу Непала в ее самой восточной точке — у селения Биратнагар.

Между покорением Тиричмира и сегодняшним перелетом в Катманду пролегло шесть лет. Все это долгое время продолжалась научная обработка материалов, полученных на вершинах Гиндукуша.

В наше время уже невозможно быть энциклопедистом, как каких-нибудь сто лет назад. Для решения различных вопросов необходимо объединить усилия специалистов разных областей, поэтому и для обработки материалов двух гиндукушских экспедиций были привлечены ученые из Академии наук, университетов и институтов, а также из пражского Национального музея. Вместе с тем это были годы подготовки новой экспедиции, целью которой было достичь «порога Вселенной» — Гималаев. Ведь Гималаи — самая высокая часть нашей планеты — еще много поколений будут ставить задачи перед естествоиспытателями, манить спортсменов к труднейшим восхождениям и приносить счастье тем, кто на их вершинах соприкоснется с красотой и величием природы, не подвластной давлению современного техногенного мира.

«Гималаи начинаются там, где кончаются остальные горы» — точнее и справедливее не скажешь. Одиннадцать из четырнадцати вершин мира, превосходящих 8000 метров, находятся в Гималаях. Еще более, чем высота над уровнем моря, человека поражает их относительная высота, потому что Гималаи встают внезапно, буквально как стена, над Индо-Гангской низменностью, расположенной на высоте всего 100 метров над уровнем моря. Но и их горизонтальные размеры говорят сами за себя: 2500 километров — с запада на восток и 200–300 километров — с севера на юг. Лишь в двух отношениях Гималаи уступают другим горным системам. Гималайские ледники далеко не самые крупные из известных горных ледников, и при фантастических высотах над уровнем моря Большие Гималаи вместе с тем не являются главным водоразделом. Крупные реки, такие, как Инд, Сатледж, Друн и Брахмапутра, берут начало севернее гималайской стены. Пропилив ее, они несут свои воды на юг, в Индийский океан.

Образование современных Гималаев относится к неогену, когда области современного Южного Тибета и Гималаев поднялись над морскими просторами, отделявшими до этой поры основу современного Азиатского континента (так называемую Азиатскую платформу) от Индийской платформы. Поднятие северной части Индийской плиты обусловило выход на дневную поверхность участков морского дна с тысячеметровыми толщами отложений. Гималайская складчатость проходила в своем развитии четыре главных этапа, охватывая меловой период, эоцен, миоцен и верхний плиоцен — до нижнего плейстоцена. В этих фазах сформировались основные черты рельефа Гималаев. Современный характер горной системы связан только с последними двумя складчатостями, протекавшими примерно от 18 до одного миллиона лет назад. Новейшие исследования показывают, что некоторые группы вершин Больших Гималаев еще более молоды: их возраст примерно 200–500 тысяч лет. Погребенные останки носорога, обнаруженные в Тибете на высоте 5180 метров исследователем гималайской природы Годвином Остином (его именем ранее называлась вторая по высоте вершина мира — Чогори, 8611 метров), — доказательство того, что Гималаи были подняты на 2500–3000 метров в относительно недавнем геологическом прошлом. Одновременно с поднятием усиливалась и развивалась эрозия, и в результате комбинации этих процессов сформировалась сложная горная система, развитие которой еще далеко не завершено. По своей геологической молодости и по интенсивности изменений, происходящих в настоящее время, гималайская система не имеет себе равных на планете.

Гималаи образуют гигантскую дугу, ограниченную с запада рекой Инд и массивом Нанга-Парбат (8125 метров) и на востоке — долиной реки Брахмапутра и не менее величественным горным массивом Намча-Барва (7750 метров). У географов пока нет единой точки зрения относительно внутреннего районирования Гималаев, однако в целом не вызывает сомнения выделение Восточных, Центральных (или Непальских) и Западных Гималаев. Восточные Гималаи включают горные системы Сиккима, Бутана и Асама. Центральная часть образована Непальскими Гималаями. К западной относятся горы Пенджаба, Кашмира и Гархвала. Непальские Гималаи на восьмистах километрах своей протяженности включают в себя восемь восьмитысячных вершин, в том числе высочайшую вершину мира — Джомолунгму (8848 метров).

Обледенелые Большие Гималаи, ширина которых не превышает 80 километров, сопровождаются рядом относительно параллельных горных поясов. На юге это система хребтов Малых Гималаев. Различные авторы и по различным мотивам делят Малые Гималаи на ряд самостоятельных единиц (в Непале это Махабхарат). Между Малыми Гималаями и областью рыхлых отложений Индо-Гангской низменности (область Терай) расположен Сивалик (Предгималаи), горный пояс, достигающий в ширину примерно 30 километров и еще более молодой, чем северное высокогорье. В его структуре преобладают продукты сноса из области главного хребта, поднятого в поздние этапы складчатости. На севере, уже в пределах Тибетского нагорья, простираются Трансгималаи, которые раньше называли по имени их первооткрывателя — горы Гедина (Гандисышань). Это тоже целый комплекс, который географы делят на ряд отрезков.

Центральные Гималаи занимают три четверти территории Непала. На площади, ненамного превосходящей размеры Чехословакии, можно обнаружить почти все характерные ландшафты нашей планеты — от равнин до высочайших вершин, от тропиков до Арктики.

В Восточном Непале, на самой границе с Тибетом, над главным гребнем Больших Гималаев господствует пятый из высочайших горных пиков Земли — Макалу (8475 метров). Одно из значений его имени — «черный великан». Действительно, Макалу отличается от всех своих ледовых братьев (в том числе и не достигших восьмитысячной высоты) тем, что он представляет собой скальную пирамиду с настолько крутыми склонами, что на них не могут удержаться даже висячие ледники. Свежевыпавший снег задерживается на них всего несколько часов, в редких случаях — два дня. Затем постоянные ветры очистят склоны, и снова выглянет черно-серая скала. Эти два цвета преобладают и в сложном рисунке чередующихся тонких прослоек и стометровых жил. Лишь в нижних участках Макалу имеются сравнительно короткие, круто падающие ледники, испещренные тысячами трещин и хаотически загроможденные каррами и ледяными башнями.

Приблизительно в 25 километрах к северо-западу, в массиве Джомолунгма, сосредоточено сразу несколько вершин, превышающих восемь тысяч метров. Они окружают высочайшую точку земного шара Эверест (Джомолунгма), который непальцы зовут поэтическим именем Сагарматха. В точном переводе это означает «лик моря». И в самом деле, возникший в глубинах древнего моря массив напоминает застывший пенящийся прибой из исполинских каменных валов, рвущихся с земной поверхности в космические дали.

Сагарматха — третий полюс нашей планеты. Между ним и Макалу расположена область Махалангур-Гимал — «горы большой обезьяны», иначе — «горы снежного человека». Эта суровая, всеми забытая, неприступная и непознанная земля — цель Третьей чехословацкой высокогорной экспедиции «Гималаи-73».

Гималаи открыли миру естествоиспытатели. Более чем за сто лет до первой экспедиции альпинистов, ученые начали шаг за шагом проникать в глубь высочайших гор, следуя извечному стремлению людей к познанию. Первые публикации о гималайской природе принадлежат Р. Саундерсу, который по пути в Южный Тибет уже в 1783 году провел ботанические и минералогические наблюдения в Гималаях. В середине прошлого столетия исследования в целом ряде направлений достигли масштабов, значительных даже с сегодняшней точки зрения. Так, например, с 1849 по 1851 год в Гималаях работал ботаник Дж. Д. Гукер, который совместно со своим коллегой Т. Томсоном описал в восточной части горной системы сотни новых видов растений. Три брата Шлагинтвейт исследовали в 1855–1857 годах Южный Каракорум, Западные Гималаи, Тибет и Куньлунь, дав миру необычайно богатую географическую и природоведческую информацию.

С основанием Института геологического изучения Индии (Geological Survey of India, 1862) исследовательские работы в Гималаях стали носить в основном геологический и в меньшей степени — общегеографический характер. Тем не менее многие исследователи того времени, как правило, обладали широким природоведческим кругозором и использовали его в полевых работах. Они выполняли свою научную миссию в условиях, которые участники современных гималайских экспедиций вряд ли могут себе представить, и отдавали ей не только знания и энергию, но нередко здоровье и жизнь. Однако знает о них лишь узкий круг посвященных. Результаты их работ находятся в хранилищах музеев, а жизненные судьбы людей, о каждом из которых можно написать роман, пока читаются лишь между строк пожелтевших страниц научных отчетов и трактатов.

[2] Эта деталь сама по себе весьма интересна. Улитки (рода Сургаеа и близких ему) — морские моллюски с красивыми, гладкими, словно фарфоровыми раковинами. Они издавна использовались для украшений. Мелкие раковины «кауры» (Сургаеа moneta L.) ходили в качестве мелкой монеты в Китае, Японии, Индии и Африке. Возможно, что главное украшение одежды кафирских женщин говорит не только о верности старинной традиции, но и о переходе некоторых частей одежды из поколения в поколение (Прим. asm.).