Лифт с грохотом поднимается, жужжит и грохочет и, наконец, звенит, когда достигает моего этажа. Я слышу стук открывающейся двери.
Я расправляю плечи и жажду увидеть Мэри в конце коридора. И в начале нашей совместной жизни. Может, я сделаю ей предложение, когда мы сядем поесть. Или, может быть, когда перейдем к сыру и крекерам. Господи, может мне стоит просто прямо сейчас взять кольцо и встать на колено в дверном проеме.
Но прежде чем я успеваю придумать еще что-то более глупое, я вижу, что ко мне приближается не Мэри. Или Фрэнки. Или даже Майкл.
Это Энни в одиночестве шагает по коридору в своих розовых ботинках, держа в руках лилового жирафа. Её варежки свисают на шнурках из рукавов пальто, одна из них свисает намного ниже другой и почти волочится по полу.
Что ж, неудивительно, Майкл всегда заявляется без предупреждения.
— Привет, Мармеладка, — говорю я и опускаюсь на ее уровень, протягивая руку. Я жду, когда Майкл покажется в конце коридора, но вместо шума его шагов я слышу грохот захлопнувшейся двери лифта.
— Энни? Что происходит?
Но Энни не бежит ко мне и даже не улыбается. Она медленно идет по коридору, оставляя за собой грязный снежный след от ботинок. И только когда она почти вплотную подходит ко мне, то смотрит мне в глаза.
— Что случилось? — я беру ее на руки.
Малышка вытирает нос рукавом, её губы морщатся, а затем начинают дрожать. И слезы начинают течь по её щекам.
Я сажаю Энни на диван, закутав в одеяло, которое сшила моя мама перед своей смертью, и включаю марафон «Как это сделано» в честь Дня благодарения. Наконец, девочка начала улыбаться, наблюдая, как по конвейерной ленте катятся тысячи свежих ягод черники.
Мне с трудом удалось вытянуть из Энни историю о том, что случилось. Сначала она так сильно плакала, что вообще не могла говорить. Но потом она смогла рассказывать мне кусочек за кусочком. Сквозь рыдания я смог разобрать слова «драка» и «деньги». Я подумал, что, может быть, с Майклом что-то случилось, и Энни каким-то образом самостоятельно нашла дорогу сюда. Возможно, он попал в тюрьму из-за вождения в пьяном виде, и женщине, которая проводила время с ним в эти дни, хватило ума привести Энни ко мне. Но я сразу отмел эту мысль. И, наконец, Энни сказала: «Папа ушел».
Чертов гребаный бездельник.
Сдерживая гнев, я встаю и беру мандарин для Энни из вазы с фруктами. Она их очень любит, поэтому я их всегда покупаю. Я сердито вожу пальцем по мягкой и рыхлой кожуре. Сосредотачиваюсь на этой проклятой кожуре, я срываю ее, пытаясь дать выход своей ярости. Затем я снова успокаиваюсь и протягиваю Энни дольку. Я присаживаюсь на корточки перед диваном и проверяю, чтобы она вся была закутана в одеяло.
— Он сказал, когда вернется?
Малышка печально смотрит на меня и качает головой.
— Он только что бросил тебя? На улице?
Она медленно моргает.
— Он нажал на кнопку звонка.
Ярость настолько сильна, что я раздавливаю мандарин, и сок стекает с моего кулака. Когда мои руки попадет этот гребаный кусок дерьма…
Затем я замечаю, что Энни смотрит на меня. Если я разозлюсь, она совсем расклеится. Она похожа на крошечный эмоциональный барометр. Итак, как можно более спокойно я вытираю мандариновый сок со штанов, беру телефон с кофейного столика и отправляю Майклу текстовое сообщение.
Нет ответа. Ничего.
По-прежнему ничего. Энни немного улыбается, и ее заплаканные щеки светлеют, когда в «Как это сделано» начинают показывать процесс изготовления теннисных мячей. От одного взгляда на нее у меня распирает сердце, оно наполняется такой любовью, что кружится голова. Она заслуживает гораздо большего, чем получила. Намного лучшего, чем есть у нее. Кого-то лучшего, чем Майкл в качестве отца. Дело в том, что мне плевать на своего брата. Не хотелось бы, конечно, чтобы он утонул, скажем, в озере Мичиган. Это было бы ужасно для Энни. Но прямо сейчас мне, честно говоря, плевать, где он и в порядке ли. Я просто хочу знать, что стало с Энни, и что мне делать дальше.
Внезапно все мои предыдущие сообщения отображаются как ПРОЧИТАННЫЕ, и я вижу, что Майкл печатает ответ. Во мне вспыхивает такая чертовски сильная ярость, что я не могу ни видеть, ни слышать, ни думать. Он жив. Он может печатать на своем гребаном телефоне. А это значит, что он специально бросил Энни.