Молчаливый полет: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В город сказочный, в город-сад;

Не затем к себе Ленинград

Взор Джамбула приворожил!

А затем я на свете жил,

Чтобы сброд фашистских громил,

Не успев отпрянуть назад,

Волчьи кости свои сложил

У священных ваших оград.

В самом деле, кому и петь о костях, как не Кощею Бессмертному?

Однако в 1943 году Джамбул стал совсем плох, и стало ясно — долго не протянет. 1 октября от «должности» Тарловский был освобожден — и мигом отступил на подготовленную линию обороны: теперь он держал путь в Бурятию, взыскуя договора на эпос «Гэсер» и прочие переводы бурятской поэзии. Здесь у него дело пошло хуже: насквозь пронизанная буддизмом культура Бурятии буквально ни в чем не сходилась с привычной Средней Азией. Одного Джамбула не миновать, а двум, конечно, не бывать. Копирка судьбы начала стираться.

*

«Лирическая производительность» Тарловского-поэта снизилась почти до нуля: за двадцать лет он написал меньше, чем раньше выходило за год. Всё оставалось при нем: в 1940-е — 1950-е, окончательно перейдя к «писанию в стол», он создавал настоящие шедевры, пусть и немногочисленные, но жизнь — советская, тяжкая как слово «быт» — кончалась. Болело сердце, поднималось давление (свидетельство Нины Манухиной, вдовы Г. Шенгели). Обладай Тарловским иным здоровьем, всё наверняка пошло бы иначе: в 1950-е и позже еще можно было «начать сначала» (что и сделали не очень любившие Тарловского С.И. Липкин и А.А. Тарковский, да и не только они). Но для тех, кто ушел из жизни в начале 1950-х, — например, для Александра Кочеткова, поэта сходной судьбы, — «воз и ныне там».

Тарловский работал пока хватало сил: один из последних договоров на перевод (с киргизского, стихи Аалы Токомбаева) датирован 19 марта 1952. Но только Джамбулы умирают на сотом году жизни, Тарловским бывает отпущена разве что половина. По воспоминаниям Нины Манухиной и поэта-переводчика Вильгельма Левика, 15 июля 1952 Тарловский упал на Тверской возле бывшего (и будущего) Елисеевского магазина, прямо напротив своего дома — известного небоскреба Нирнзее в Большом Гнездиковском переулке, от жары у него случился гипертонический криз. Поэт лежал под палящим солнцем, не мог говорить и лишь показывал на нагрудный карман рубашки (там лежал билет Союза Писателей). Люди проходили мимо — принимали за пьяного. Когда появилась вызванная милицией скорая помощь, было уже поздно. Всего нескольких дней не дожил Тарловский до своего пятидесятилетия. Годом позже ушла из жизни (по слухам — добровольно) его вдова, Екатерина Александровна, поэтесса и переводчица Лада Руст, ныне совсем забытая, и следует еще разобраться — насколько справедливо.

*

Не хочется и вспоминать те причины, по которым стихи Тарловского за три с лишком десятилетия так и не удавалось издать: сперва говорили, что он «сидел», потом — что «слишком мало сидел» (откуда эта легенда, о которой пишет М.Л. Гаспаров?), потом — что «вовсе не сидел, а у нас очередь из тех, кто сидел»; был и невероятный аргумент, как «не сто ит, не надо: с Тарковским будут путать, а тут имидж нельзя менять, релевантность упадет…». В XXI веке на смену таким аргументам пришел последний: «издавайте сами, у нас наконец-то полный Бродский (вариант: Набоков) выходит».

…Имя Тарловского выплыло из небытия лишь в 1977, когда один из авторов этих строк, Евгений Витковский, затеял в самиздате небольшую серию «БДП» — «Библиотека Для Поэта». «Эрика», понятное дело, брала четыре копии, и один экземпляр оставался у составителя, другой шел в подарок учителю — Аркадию Штейнбергу, еще два уходили в самиздат и размножались уже сами по себе, в арифметической или геометрической прогрессии (если вообще не экспоненциально) — в зависимости от того, что насколько приходился поэт по душе читателю. Разбираться, что кому выпало, тут не место, но Тарловский появился в планах «БДП» едва ли е по приказу Штейнберга: «Старик, почему я не вижу у вас в планах имени Марка Тарловского?! Это был невообразимый мастер!» Конечно, «Иронический сад» и спустя пять десятилетий после издания оставался для библиофилов культовой книгой, но что именно поэт оставил помимо нее, понять было невозможно. Надо было, как обычно, идти в ЦГАЛИ (ныне РГАЛИ), где хранился его архив, судя по отсутствию подписей на листах использования, никого в ту пору не интересовавший.

О научно подготовленном издании тогда и мысли не было. Цель стояла другая: поколение поэтов-переводчиков примерно 1950 года рождения нуждалась в свежем воздухе, в новой ступени мастерства, а откуда ей было взяться? «Иронический сад» явно говорил о том, что «за бортом истории литературы» остался виртуоз русского стиха. Штейнберг же, знакомый с Тарловским еще по Одессе, только подливал масла в огонь: «Вы в его архиве не удивляйтесь — он совершенно иначе, нежели общепринято, строил прилагательное. Вместо “клопиный”, “холопский”, “звериный” он писал “клопий”, “холопий”, “зверий”; это не ошибка, это его принцип. Зарифмовать он умел такое, что нынешние наши <некорректный поименный переход на личности > могу сперва <некорректное предложение противоестественного действия >, потом взять веревку и удавиться от зависти». Никто вроде бы не удавился, но то, что совсем не нынешние, а прежние поколения поэтов брали у Тарловского его поэтические находки и объявляли их своими, — этот факт место имел не раз и не два. Не хотелось бы здесь приводить имена этих и по сей день уважаемых людей.

Через несколько месяцев Штейнберг, получив двухтомник Тарловского, листал переплетенную машинопись и радостно находил запомнившиеся ему, но так никогда и не опубликованные стихотворения: «Вот тут каждый раз повторяется дважды одна строка… Должен быть более поздний вариант — я убедил его от повтора отказаться…» Речь шла о стихотворении «Но поговорим по существу…». Вариант с «отказом» — превращением пятистиший в четверостишия — так и не нашелся.

К сожалению, «самиздатский» двухтомник содержал огромное количество неверных прочтений и иных погрешностей. «К сожалению» — потому что мелкие публикации 1990-2000-х годов в периодике и антологиях скрупулезно воспроизводят все эти погрешности, прибавляя к ним новые. Как писал Сальвадор Дали: «Блаженны подражатели — им достанутся наши недостатки». Подражатели, горе-публикаторы, быть может, и блаженны, а вот читатель остался в большом накладе. Нам пришлось воспользоваться «самиздатом» лишь в двух случаях — от безвыходности (см. комментарии).

Нынешнее издание Марка Тарловского — страшный памятник Сталинской эпохе, в которой у поэта могла быть одна альтернатива — либо выжить, либо перестать быть поэтом. Кончился век, кончилось тысячелетие, кончилась советская власть; наконец, что совсем невероятно, даже Кощей Бессмертный (Джамбул) с большим трудом сумел умереть. А Тарловский с середины 1930-х всё больше становился анахронизмом: его поэзия погибала, его не захотели принять потомки, начисто забыв пленительную красоту «Иронического сада» и многих более поздних стихотворений.

Да, писались книги о спасении советского народа от недоедания с помощью введения в его рацион огромного объема дельфинопродуктов. Да, была широкомасштабная джамбулизация всей страны плюс химизация и многое другое, столь же никому не нужное, от чего остались только слова. Однако Марк Тарловский как мало кто другой умел расставить любые слова в наилучшем порядке.

Вечная память поэту — и вечное ему прощение.

Евгений Витковский

Владислав Резвый