Русско-польские отношения и политическое развитие Восточной Европы во второй половине XVI – начале XVII вв.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Не случайно также посланники должны были уговаривать литовцев присылать в Москву своих послов — «наперед польских панов», заверяя их, что после своего избрания царь будет «Великое княжество Литовское и любить больше, и оберегать больше Коруны польские, потому что и земля со государя нашего заодно вместе и вера одна и обычай крестьянской»[461].

Мотивы, склонявшие русское правительство к проведению такого курса, были по существу теми же, которые определяли аналогичные шаги Ивана IV. Возможно, что к этому добавились дополнительно опасения перед экспансионистскими акциями польских феодалов и их вождя — Я. Замойского[462]. Неясно, однако, что убеждало Б. Годунова и А. Щелкалова в реальности их плана разрыва Люблинской унии. Неясно также, чем руководствовалось русское правительство, когда в условиях роста экспансионистских тенденций польско-литовских феодалов и ослабления международного престижа России после Ливонской войны настаивало на том, чтобы переговоры об условиях унии происходили непременно в Москве, хотя этого не требовал действовавший в гораздо более благоприятной ситуации Иван IV.

На чем бы, однако, эти планы ни основывались, действительность, как увидим далее, скоро заставила внести в них серьезные поправки. Правда, русских посланников встретил в Великом княжестве теплый прием. В различных городах «шляхта многие и мещане и чернь» выражали свое желание видеть на опустевшем троне царя Федора[463]. Одновременно посланникам неофициально сообщали, что виленский воевода К. Радзивилл «да с ним подканцлер Лев Сапега да подскарбей Федор Скумин о крестьянстве радеют и хотят тово, чтоб у них пановал государь ваш»[464]. Позднее от имени этих магнатов посланников тайно посетил виленский купец Лука Мамонич, подававший различные советы как действовать, чтобы добиться избрания царя[465]. Наконец, в апреле Ф. Скумин дал в честь посланников в своем доме официальный прием, на котором присутствовал целый ряд литовских сенаторов, заверявших, что они будут поддерживать кандидатуру царя на элекции[466]. Весной 1587 г. стали завязываться и контакты между русским правительством и украинской магнатерией. 15 марта послов посетил католический епископ Киева Я. Воронецкий, заверивший их, что его родственник, князь Януш Збаражский готов способствовать выбору царя[467]. Положительно отнесся к русской инициативе и князь Константин Острожский, к которому было отправлено особое «посольство»[468]. Его «человек» Василий доставил в Москву «речи» своего господина с рекомендациями, как следует действовать[469]. Настроение населения на украинских землях, по мнению посланников, было благоприятным для царя[470]. Из Короны также приходили сообщения, что среди польской шляхты есть сторонники русского кандидата[471]. Однако, хотя русская инициатива встретила благоприятный отклик в разных слоях польско-литовского общества, выполнение задуманного плана натолкнулось на трудности.

Прежде всего ни литовские шляхтичи, ни посланцы литовских магнатов ни разу не поставили вопрос о разрыве польско-литовской унии, а когда посланники по собственной инициативе затронули эту тему, реакция оказалась отрицательной[472]. В итоге, 27 марта посланники были вынуждены сообщить в Москву, что «литовским людей от польских отстать никак не мочно», так как «сцепилися меж себя племянством, и имения у литовских панов в Польше, а у польских в Литве». Кроме того, «в Литве умножилося лятцкие веры (т. е. католической религии. — Б.Ф.) болши»[473]. Таким образом, не было оснований рассчитывать на разрыв Люблинской унии и возникновение унии русско-литовской. Вместе с тем для польско-литовских феодалов оказалась неприемлемой предложенная русским правительством процедура переговоров. Собеседники русских послов, выражая желание способствовать победе царя на выборах, одновременно подчеркивали, что для этого необходимо, чтобы царь прислал своих «великих» послов на элекционный сейм. Если же русские послы на сейм не прибудут, — разъяснял посланникам Л. Мамонич, — «короля оберут тотчас от иных стран»[474]. Под влиянием всех этих сообщений русский внешнеполитический курс к апрелю 1587 г. изменился. Первоначальный план, оказавшийся нереальным, был оставлен, и русское правительство решило принять участие в предвыборной борьбе за польско-литовский трон.

В начале мая посланников, находившихся еще в Литве, известили о намерении царя отправить на элекционный сейм в Варшаву «великое посольство»[475]. Еще раньше, в конце апреля, польско-литовским посланникам П. Черниковскому и Б. Огинскому, приехавшим в Москву для переговоров о продлении перемирия, был вручен перечень «прибытков», которые принесет Речи Посполитой выбор царя, — первый набросок проекта русско-польско-литовской унии[476]. Этот набросок лег в основу развернутого текста русских предложений[477], врученного «великим послам» — С. В. Годунову, Ф. М. Троекурову, В. Я. Щелкалову и Д. П. Петелину, которые в июне 1587 г. выехали в Варшаву для официального выдвижения кандидатуры Федора Ивановича на элекционном сейме. При составлении текста предложений были использованы как информации, собранные русскими посланниками, так и советы литовского посланника Б. Огинского, с которым неофициально консультировались по ряду вопросов[478].

Весь комплекс русских предложений можно условно разделить на пункты, определяющие: а) взаимоотношения между царем как представителем королевской власти и сословиями внутри Речи Посполитой; б) взаимоотношения между двумя государственными организмами в рамках будущего политического объединения; в) основные направления внешней политики этого объединения.

Переходя к рассмотрению первой группы вопросов, следует сразу же констатировать, что русское правительство молчаливо отказалось от притязаний на установление в Речи Посполитой наследственной власти Рюриковичей и признания их особых прав патроната над православной церковью в Короне и Великом княжестве. Федор Иванович соглашался стать польским королем на тех же условиях, что и С. Баторий, и заранее заверял будущих подданных, что он их «справ и водностей не нарушит, ещо к тому и прибавливати хочет»[479] и «людем всяким тех государств вера вольно будет держать по своей вере, хто в которой вере живет…»[480]. С предложениями Ивана IV данную часть русского проекта сближало лишь условие, что, когда царь «по времени» поедет в Речь Посполитую, то он имеет право «ехать с своими людьми Московского государства с своим двором»[481], а также требование, чтобы подданные (от сенаторов до «мещан») принесли присягу «хитрости никоторые не учинити и о лихе о всяком о нас… ни о чем ни с кем не ссылатися и государства нашего под нами не подыскивати никоторыми делы»[482]. Стоит отметить, что текст присяги — это стандартное, обычное для русских документов обязательство лояльности и не содержит характерных для исходивших от Ивана IV бумаг упоминаний о «мятежах», которые не удастся урегулировать мирным путем. Поскольку Б. Годунов и А. Щелкалов не выступали с программой перестройки системы власти в Речи Посполитой, у них и не было оснований ожидать возникновения серьезных конфликтов. Что же касается стремления окружить монарха близкими ему людьми, то, помимо сложившихся навыков русской жизни, на такое решение вопроса несомненно влияла неспособность Федора к самостоятельному управлению делами.

Новым элементом русской внешнеполитической программы была готовность русского правительства не только полностью сохранить существующее устройство Речи Посполитой, но и внести в него изменения, которые сделали бы его еще более благоприятным для польско-литовских феодалов. Так, в условия будущей унии было включено обязательство царя «не вступатися» «ни в какие доходы и скарбы» Речи Посполитой[483]. Не совсем ясная формулировка посольских инструкций разъясняется текстом первоначального наброска, где читаем: «каких доходов ни будет, которые приходили на короля, всяких прибытков, в то ни во что государь вступатися не хочет, а обещает то все паном радным и рыцарству всему да ещо к тому и своею казною… хочет наддавати»[484]. Таким образом, речь шла об использовании на нужды Речи Посполитой тех доходов, которые ранее шли на содержание королевской семьи. Соответствующие средства царь обязывался черпать из своей русской казны[485]. Одновременно русское правительство обещало выплатить долги прежних монархов «желнырем» в размере до 100 тыс. «угорских золотых»[486]. Несомненно, содержание этих предложений было подсказано литовскими политиками (советы Мамонича)[487], а также жалобами литовской шляхты на прежних монархов, которые государство «истощили» (в особенности на С. Батория, который «воевался, а нас всех истощил и для войны рыцарские люди многие именья свой закладывали, а что кому за наем посулено, и тому никому платеж не бывал»[488]). Однако внимание русского правительства к этим жалобам ясно говорит о его стремлении обеспечить себе на выборах поддержку шляхты, в особенности тех ее слоев, которые были связаны с военной службой и по окончании Ливонской войны столкнулись с серьезными материальными затруднениями. Не случайно, в царских грамотах, направленных с «великими послами» сенаторам, указанные выше предложения отсутствовали, вместе с тем они были специально включены в грамоты, адресованные шляхте[489].

В выборе такой ориентации сказывался прежде всего учет итогов политической борьбы 70-х годов XVI в., которые ясно показывали, что не магнаты, а шляхта является решающей политической силой в Речи Посполитой. Вместе с тем был принят во внимание и политический опыт 1584–1586 гг., когда страдавшие от хозяйственных разорений слои мелкой шляхты оказались опорой группировки, выступавшей за возобновление войны с Россией. Выдвигая разобранные выше предложения, русское правительство стремилось оторвать эти слои от Я. Замойского и политиков его круга и сделать их опорой своего политического влияния в Речи Посполитой.

Аналогичные тенденции можно, как увидим далее, проследить и в комплексе тех норм, которые должны были определять сферу внутренних отношений между Россией и Речью Посполитой. При разработке данной группы вопросов русские политики исходили из того, что и после заключения унии оба государства будут представлять собой особые организмы, внутренняя жизнь которых не связана друг с другом. Все нововведения, которые в этой сфере готово было предложить русское правительство, ограничивались мерами по известному облегчению контактов между жителями обоих государств. Первоначальный набросок условий унии предусматривал, что купцам из Речи Посполитой будет предоставлено право свободного проезда по всей русской территории и через нее в восточные страны[490]. В окончательном тексте проекта это установление было дополнено взаимным обязательством польско-литовской стороны предоставить русским купцам свободный проезд по всей территории Речи Посполитой[491]. Конечно, такие меры облегчали экономическое общение между государствами, по они не сопровождались какими-либо предложениями по изменению системы сбора пошлин или установлению единой монеты, что показывает осторожный подход, стремление пока удовлетворяться в основном фиксацией существующего положения. Одновременно русские проекты унии предусматривали, что подданные[492] одного из государств, которые имеют родственников в другом, могут свободно «приятелю до приятеля ездить и с ними ся видать и свататься». Однако, проявляя готовность к облегчению контактов, русское правительство и в этом вопросе занимало осторожную позицию, очерчивая круг возможных поездок описанной выше житейской ситуацией и стремясь поставить такие поездки под контроль государственных органов России и Речи Посполитой[493].

Лишь в одном важном вопросе оно изменило свою осторожную позицию. Предписывая послам категорически отвергать притязания польско-литовских феодалов на какую-либо часть русской территории[494], русское правительство взяло на себя обязательство, если «польские и литовские люди, и мозырове (т. е. мазуры. — Б.Ф.) и желныри», у которых нет имений или их мало[495], «похотят вотчин в новых городах на Диком поле», наделить просителей землями в этом районе и даже дать им специальные грамоты, что те «вотчины их и их детей впрок навек, вольны они те вотчины продавати и променяти, кому похотят»[496]. Ясно, что, соглашаясь наделять шляхту землями в практически незаселенном районе, русские политики стремились, чтобы осуществление их предложений не ущемило в чем-либо интересы русского дворянства, отстаивавшего, конечно, свое исключительное право на эксплуатацию местной рабочей силы.

В данной связи важнее, однако, отметить другие стороны этого предложения, рассмотрение которых помогает лучше понять тактику русского правительства в предвыборной борьбе и отчасти его дальнейшие политические планы. Прежде всего обещанные пожалования должны были достаться не всему господствующему классу Речи Посполитой, и тем более не его верхушке — магнатерии, а низшим, малоимущим слоям. В этом нельзя не видеть еще одно подтверждение того, что на выборах русское правительство определенно ориентировалось на завоевание поддержки шляхты. С другой стороны, речь шла не об открытии границы и занятии земель польско-литовской шляхтой, так сказать, явочным порядком, а о планомерной акции, которая должна была проводиться русскими властями. Понимаемая таким образом раздача земель из уступки польско-литовской шляхте превращалась по существу в инструмент русского политического влияния в Речи Посполитой, в средство укрепления власти монарха в будущем[497].

Аналогичным образом русское правительство подходило и к вопросу о «возмещении» тем феодальным родам, которые потеряли свои земли на Смоленщине и в Северской земле в период русско-литовских войн конца XV — начала XVI в. Этот вопрос неоднократно ставился во время польско-русских переговоров при С. Батории, и в Москве ожидали, что он может быть снова поднят на элекции. В этом случае русские представители должны были категорически отклонить предложение о возвращении старых «вотчин» в общем порядке, но вместе с тем заверить, что после избрания царя отдельные лица могут обращаться к нему со своими просьбами, «и государю нашему… в своем государстве в Московском которого пана или воеводу или дворянина пожаловать будет вольно, как ему, государю, бог известит»[498]. Естественно, что и в этом случае царь, ничем формально не ограниченный в своих действиях, мог осуществлять такие пожалования в соответствии со своими интересами, предоставляя земли лишь тем, кто держался бы приемлемой для него политической линии. Такой курс, направленный на привлечение шляхты на сторону русского кандидата и ее одновременное подчинение русскому политическому влиянию, был дальнейшим развитием решений, первоначально наметившихся в условиях унии, переданных еще Иваном IV К. Граевскому.

Указанные меры во внешнеполитическом замысле русских политиков занимали все же второстепенное место. Главное, что должно было привлечь польско-литовскую шляхту на сторону русского кандидата, это была развитая уже в перечне «прибытков» (апрель 1587 г.) концепция военно-политического союза между Россией и Речью Посполитой. Если при решении других вопросов русские политики последовательно придерживались того, что уния между Россией и Речью Посполитой будет личной, то при трактовке вопросов внешней политики они вышли за рамки такого представления. Врученные послам проекты договоров предусматривали, что одновременно со вступлением царя Федора на польский трон между Россией и Речью Посполитой будет заключен вечный союз со взаимными обязательствами обеих сторон помогать союзнику «людьми своими» и «оберегать» его территорию «ото всяких наших и от их недругов»[499]. Тем самым заранее исключалась ситуация, когда одна из стран могла бы вести войны, в которых другая страна не участвовала[500], и устанавливалась практически единая внешняя политика для всего образующегося политического организма. Направленность этого союза оставалась традиционной: как и при Иване IV, речь шла о совместных действиях против держав, посягающих на Прибалтику (в конкретной ситуации середины 80-х годов XVI в. это были не Габсбурги, а Швеция), с одной стороны, и против Турции и Крымского ханства — с другой[501].

Проект 1587 г. предусматривал, что войну за Ливонию с Данией и Швецией Россия возьмет на себя (как указывалось в тексте, царь даст Речи Посполитой «и рать свою и наряд») и «доступя» земли, занятые шведами и датчанами, передаст их Речи Посполитой, оставя себе только город Нарву[502]. Аналогичным образом основную тяжесть войны с Османской империей и Крымским ханством в рамках будущей антитурецкой коалиции должна была взять на себя Россия. Так, царь обещал на свои средства построить крепости на Донце, Дону и Днепре для защиты владений обоих государств от татарских набегов[503]. Одновременно он должен был «на Крым наступити своими людми с прибыльными государствы татарскими и своею казною»[504]. С началом на Балканах войны против Османской империи царь также обязывался посылать войско против турок «своим накладом»[505]. Если Крымское ханство должно было стать особым вассальным государством под совместным протекторатом России и Речи Посполитой, то относительно возможных завоеваний на Балканах определенно подчеркивалось, что все завоеванные земли будут «приворочены к Польше и к Литовской земле»[506]. Таким образом, и при осуществлении восточной политики основная тяжесть борьбы должна была пасть на Россию, а главные достижения — достаться Речи Посполитой.

Выдвигая такие неравноправные, выгодные прежде всего польско-литовской стороне условия союза, русское правительство, несомненно, учитывало политический опыт русско-польских контактов 1584–1586 гг. Наступившее в эти годы усиление экспансионистских тенденций в восточной политике Речи Посполитой ясно показывало, что польско-литовские феодалы могут пойти лишь на такой военно-политический союз с Россией, который принес бы им существенные выгоды, ни в чем не ущемляя их интересов. Такое решение определялось прежде всего логикой предвыборной борьбы, когда в ходе ее приходилось доказывать преимущество своего кандидата над другими, также обещавшими Речи Посполитой разного рода приобретения и выгоды. Это была лишь одна сторона дела. Внимательное рассмотрение посольских инструкций показывает, что, принимая на себя всю тяжесть затрат по укреплению международных позиций Речи Посполитой на Балтийском и Черных морях, русское правительство рассчитывало в обмен за это получить ряд преимуществ иного порядка.

Установление единой внешней политики для всей восточноевропейской федерации делало особенно насущным вопрос, из какого центра будет осуществляться руководство этой политикой. Русские политики старались не акцентировать на этом внимание, но, как видно из текстов наказа, у них были на этот счет вполне определенные представления. Б. Годунов и А. Щелкалов исходили из того, что царь постоянно будет жить «на своем прежнем государстве на Московском», а в Речь Посполитую приезжать на «недолгое время»[507]. В этих условиях царь явно не мог бы осуществлять повседневного управления Короной и Литвой и поэтому всякие дела, касавшиеся их внутренней жизни, должны были решать паны — рада «по прежнему обычаю»[508]. Рада могла осуществлять и прием иностранных дипломатов, которые придут с «невеликими делами». Что же касается важных дипломатических миссий, то они должны были отсылаться для переговоров с самим царем в Москву. При этом указывалось, что для обеспечения интересов Речи Посполитой «у государя в то гремя» должно находиться «человека по два, по пану радному да писарю»[509], но ясно, что в такой ситуации все важные вопросы, касающиеся внешней политики обоих государств, должны были решаться при определяющем участии русских политиков.

Кроме того, русское правительство рассчитывало провести свою линию в вопросах, связанных с процедурой вступления Федора Ивановича на польский трон и официальным оформлением положения России и Речи Посполитой в рамках федерации. Речь шла о проблемах, поставленных еще в период первого «бескоролевья», но не нашедших тогда приемлемого для обеих сторон решения. Одна из сложностей заключалась в том, что окончательно стать польским королем Федор Иванович мог только после обряда коронации, который по традиции совершал в Кракове в кафедральном соборе глава польской католической церкви архиепископ Гнезненский. Невозможность осуществить этот акт без участия представителей католического епископата привела к тому, что, хотя это и не было зафиксировано в каких-либо правовых нормах, фактически на польский трон мог вступить только правитель, исповедующий католическую веру. Поэтому уже на русско-литовских переговорах начала 70-х годов XVI в. перед Иваном IV был поставлен вопрос о перемене вероисповедания, если он хочет стать польским королем.

Вторая сложность вставала при попытках составления титулатуры будущего правителя Восточной Европы. По прочной средневековой традиции титул государя должен был состоять из наименований всех территорий, на которые распространялась его власть, и порядок расположения этих наименований соответствовал месту и значению тех или иных территорий в рамках единого целого. При этом сама техническая сторона не позволяла ставить вопрос о соблюдении формального равноправия, что было возможно при создании иных знаков эмблематики (гербов, печатей). В результате, казалось бы, чисто формальное дело с составлением титулатуры вело к бескомпромиссной постановке вопроса о том, какое из двух государств — Речь Посполитая или Россия — будет признано первым (а следовательно, и главным) членом федерации. Этот вопрос для русско-польских отношений также был к 1587 г. уже традиционным, но, несмотря на это, не потерял своей актуальности. Уже литовские собеседники Е. Ржевского и 3. Свиязева (Л. Мамонич, Ф. Скумин) доставили их в известность, что при обсуждении московской кандидатуры на элекции вопросы о проведении коронации, смене веры и титулатуре окажутся в центре дискуссии[510].

В решении этих вопросов русское правительство следовало линии, намеченной в условиях, переданных Иваном IV К. Граевскому. Чтобы ослабить возможную оппозицию со стороны католической шляхты Короны, правительство Б. Годунова, как ранее Иван IV, готово было обещать, если вопрос о выборе Федора будет решен положительно, созвать после его вступления на трон «собор людей мудрых… как греческих, так и иных». На этом «соборе» в зависимости от итогов дискуссии царь примет ту веру, какую найдет лучшей[511]. Вместе с тем сама коронация Федора на польский трон должна была быть осуществлена митрополитом московским в Успенском соборе Кремля, куда католические епископы и светские сановники Речи Посполитой доставили бы королевскую корону из Кракова[512]. В случае возражений польско-литовской стороны послы могли пойти на уступки, но эти уступки носили второстепенный характер[513], поскольку и в измененном варианте коронация должна была быть проведена московским митрополитом на русской территории. Свою жесткую позицию в этом вопросе русские политики мотивировали тем, что для царя совершенно невозможно «оставя такое свое великое государство Российское царство и опустив свое царское достояние ехати в Коруну Польскую и в Великое княжество Литовское коруноватись» и разъясняли: «Коруноватися государю нашему коруною на великие государства к своему Московскому государству»[514]. По вопросу о титулатуре будущего монарха послам также предписывали настаивать, чтобы титул «государя, царя и великого князя Владимирского и Московского» предшествовал титулу польского короля и литовской: великого князя[515]. В подтверждение своей точки зрения они должны были подробно аргументировать и особую древность царского рода, и особое достоинство восходящего к византийской традиции царского титула, основываясь на материале «Сказания о великих князьях Владимирских»[516], текст которого был подвергнут новой обработке[517].

Приведенные выше высказывания не оставляют сомнений, что в обмен за отказ от пользования польско-литовским «скарбом», земельные раздачи шляхте и будущие усилия по укреплению международного положения Речи Посполитой русское правительство стремилось добиться не только перехода в его руки фактического руководства внешней политикой восточноевропейской федерации, но и четкого формального признания первенствующего места Российского государства в политической структуре Восточной Европы (что, в частности, находило свое отражение и в процедуре коронации, и в титулатуре монарха).

Сопоставление данного проекта с предшествующими планами Ивана IV показывает, что к 1587 г. сложившаяся в 70-х годах внешнеполитическая концепция подверглась всестороннему пересмотру для определения более реальных, более соответствующих существующим условиям политических целей, а также путей и средств их достижения. При этом были отвергнуты характерные для политики Ивана IV прямолинейные методы и развиты дальше те элементы более долговременной стратегии и маневрирования, которые наметились в его программе в период «второго» бескоролевья. Следует отметить, что этот пересмотр коснулся именно концепции унии. При решении других политических проблем Б. Годунов и А. Щелкалов действовали таким же образом, как и Иван IV в начале 70-х годов. Это и понятно, так как Изменился характер отношений между Россией и Речью Посполитой, широко возрос объем знаний русских политиков о внутренних противоречиях в Речи Посполитой и внешнеполитических установках польско-литовских феодалов, в то время как общая расстановка сил в Центральной и Юго-Восточной Европе с начала 70-х годов принципиально не изменилась.

Преемственность с внешнеполитической линией Ивана IV проявлялась также в том, что русское правительство было готово заключить «вечный мир» и союз с Речью Посполитой[518], даже если бы выбор царя Федора но каким-либо причинам оказался невозможным (лишь бы Речь Посполитая гарантировала, что выбранный король будет соблюдать заключенный договор[519]). Даже при заключении 9-летнего перемирия послы должны были добиваться, чтобы в тексте соглашения фиксировалось обязательство сторон действовать «против всех недругов заодин». «А будет так не напишут, — разъяснялось в наказе, — оно бы хоти именно так написати: стояти на крымского сопча заодин»[520]. Последние замечания ясно показывают, против кого прежде всего должен был быть направлен этот союз. Хотя в конце 70-х — начале 80-х годов XVI в. набеги татар на Россию не достигали прежней интенсивности, усиление влияния Османской империи на Северном Кавказе и захват турецкими войсками в конце 70-х — начале 80-х годов Азербайджана открывали перспективу возобновления турецкой экспансии в Поволжье в новой, еще более опасной для Русского государства ситуации, чем в начале 70-х годов. Неудивительно, что проблема ослабления позиций Турции и Крыма в Восточной Европе продолжала оставаться весьма актуальной и в русской внешней политике 80-х годов[521]. Не менее важным для выгодного России решения балтийского вопроса было добиться согласованных с Речью Посполитой действий в Прибалтике. Врученные послам инструкции, касающиеся содержания союзного договора, указывают несколько возможных вариантов раздела шведских владений в Прибалтике между Россией и Речью Посполитой[522]. Разумеется, в этом разделе посольских инструкций не упоминалось о каких-либо обязательствах русской стороны отвоевать для Речи Посполитой те или иные земли, принадлежащие Турции или Швеции. Таким образом, даже если бы избрание Федора оказалось невозможным, русское правительство было намерено искать военно-политического союза с Речью Посполитой для согласованного решения балтийской и черноморской проблем, хотя и на иных условиях, чем в случае заключения унии.

Выбор такого политического курса определил и отношение в Москве к претендентам на польскую корону, соперничавшим с царем на третьей элекции: австрийскому эрцгерцогу Максимилиану, брату императора Рудольфа II, и шведскому принцу Сигизмунду Вазе, сыну Юхана III.

К началу 80-х годов XVI в. планы создания антитурецкой коалиции с участием России, империи Габсбургов и Речи Посполитой стали для русской внешней политики уже своеобразной традицией, которой Б. Годунов и А. Щелкалов намерены были следовать и в новой ситуации[523]. Репутация Габсбургов как главных противников турок в Европе (далеко не всегда соответствовавшая реальным фактам) порождала в Москве расчеты на осуществление с их помощью своих планов борьбы с Османской империей и Крымским ханством. Отсюда — линия на то, чтобы, если выбор царя Федора окажется невозможным, содействовать избранию Максимилиана[524]. Послы должны были «вмещати… накрепко паном — радам и всему рыцерству, чтоб обрали себе цесарева брата» и согласовывать свою деятельность с австрийскими послами[525]. В этом отношении правительство Б. Годунова также шло по стопам Ивана IV.

Отношение к другому кандидату — шведскому — определялось прежде всего тем, что его выбор полностью перечеркивал все планы согласованной политики России и Речи Посполитой в Прибалтике, а намечавшаяся после смерти Юхана III личная уния между Швецией и Речью Посполитой исключала возможность соответствовавшего интересам России решения балтийского вопроса. Немалое значение имело и то, что на выборах шведский принц выступал как кандидат тех сил, которые добивались сохранения дружественных отношений между Речью Посполитой и Турцией. В артикулах, рассылавшихся по стране его сторонниками (к апрелю 1587 г. они попали и в Москву), прямо указывалось, что выбор шведского принца «турскому не в досаду будет»[526]. Избрание шведского кандидата, таким образом, грозило русскому правительству неудачей всех его внешнеполитических планов. Неудивительно поэтому, что русские политики приложили максимум усилий, чтобы провалить эту кандидатуру. В январе 1587 г., получив сведения о том, что шведский королевич может оказаться в числе кандидатов на польский трон, Б. Годунов и А. Щелкалов поручили Е. Ржевскому и 3. Свиязеву заявить, что в случае выбора шведского принца на Речь Посполитую падет вся вина за возможные последствия[527]. Весной 1587 г. русское правительство еще более усилило давление. Ф. М. Троекуров и А. Щелкалов заявили польско-литовским посланникам, что, если будет избран шведский принц, «тогды на первой час которым было из Асторохани и из-за Волги нагайским людей и казанским итти на Крым… и тех в тот же час поворотят на Литовскую землю»[528]. Таким образом, выступая против шведского кандидата, русские политики прибегли к тем же мерам воздействия, что и Иван IV, возражая против кандидатуры Генриха Анжуйского. Аналогия с действиями Ивана IV в 1573 г. будет еще более полной, если учесть, что, как и в период первого «бескоролевья», угрожая войной, они были далеки от того, чтобы привести эту угрозу в исполнение. Великим послам были даны полномочия добиваться мира и союза с Речью Посполитой даже в том случае, если элекция закончится выбором Сигизмунда Вазы[529].

Таковы были в основных чертах планы политического переустройства Восточной Европы, разработанные русскими политиками во второй половине 80-х годов XVI в. При их разработке Б. Годунов и А. Щелкалов опирались на донесения русских дипломатов из Речи Посполитой, оценивавших положение в стране, как весьма благоприятное для победы русского кандидата. В какой мере, однако, их оценки соответствовали реальной ситуации? Что побуждало польско-литовских феодалов на этом этапе развития поддерживать кандидатуру царя? В какой мере их планы унии совпадали с русской программой? Рассмотрению этих вопросов и посвящена следующая глава.

«Промосковский» лагерь на элекции 1587 г. и его политическая программа

Обзор настроений различных групп господствующего класса Речи Посполитой весной — летом 1587 г. следует начать с той, о взглядах которой нам известно больше всего, — с политических руководителей Великого княжества.

Первой реакцией литовских политиков на смерть С. Батория была попытка урегулировать отношения с Россией, поскольку стало ясно, что с наступлением третьего «бескоролевья» назначенный на июнь 1587 г. пограничный съезд не может состояться в установленное время. На конвокационный съезд в феврале 1587 г. представители Великого княжества привезли проект грамоты царю с сообщением о происшедших событиях и с просьбой перенести срок съезда на более позднее время[530]. Одновременно глава литовской делегации Я. Глебович предложил собравшимся под Варшавой коронным сенаторам и послам в соответствии с достигнутой ранее договоренностью выделить из своей среды трех представителей, которые могут быть на этот съезд посланы[531]. По первому вопросу было достигнуто соглашение, и в конце февраля в Москву было отправлено посольство с просьбой «абы тот зъезд на ишпии далши час преложон был»[532]. Одновременно сейм дал разрешение литовским сенаторам принять и отправить московских посланцев 3. Свиязева и Е. Ржевского, однако выделить делегатов на съезд с русскими боярами представители Короны отказались[533]. Принятое решение вызвало явное недовольство собравшихся в Новогрудке литовских сенаторов, которые писали: «Действительно надо нам жалеть, что Ваши милости, отнесясь легкомысленно к столь важному и опасному для Речи Посполитой делу, на сторону его отложили и забросили»[534].

[461] Там же, л. 125.

[462] Показательно, что Яну Замойскому — канцлеру и гетману коронному — не была направлена особая грамота, не упоминался он и в «общей» грамоте польско-литовским сенаторам (ЦГАДА, ф… 79, кн. 17, л. 61–62). Тем самым русское правительство давало понять, что не желает иметь с этим польским политиком никаких контактов.

[463] См.: Floria В. Rosyjska kandydatura na tron polski u schyłku XVI wieku. — Odrodzenie i reformacja, t. XVI. Warszawa, 1971, s. 86–87.

[464] ЦГАДА, ф. 79, кн. 17, л. 193об.–194.

[465] Там же, л. 215–216.

[466] Там же, л. 565об.–572об.

[467] Там же, л. 261об.–262об., 265 с об.

[468] См.: Письмо К. Острожского к К. Радзивиллу от 10 марта 1587 г. — AR, V, N 11075.

[469] ЦГАДА, ф. 79, кн. 18, л. 121об.; ср.: кн. 17, л. 312об.–313.

[470] См. их сообщение, что «и Волынь и Подоляне и Русь… хотят государя, царя и великого князя». — Там же, л. 561об.

[471] Там же, л. 220.

[472] Там же, л. 563 с об.; см. также отписку послов, перехваченную литовцами: AR, II, N 208.

[473] Там же, л. 220об.

[474] Там же, л. 209 с об., 263, 433об.

[475] Там же, л. 414 и сл.

[476] Там же, л. 326–339, 386–407 об. (устные «речи» и врученный посланникам письменный текст); Соловьев С. М. История России, кн. IV, с. 217–218.

[477] Эти предложения были изложены не в одном, а в ряде документов: перечне «прибытков» (ЦГАДА, ф. 79, кн. 18, л. 59об.–65об.), проекте договора между Россией и Речью Посполитой, «только оберут государя на королевство» (там же, л. 127об.–141) и образце «договорной записи толко оберут государя» (Там же, л. 156–172об.).

[478] Как сообщил в своем отчете литовской раде Б. Огинский, с ним говорили «о римской вере, о сеймах, что далеко в Варшаве бывают, и о других делах и советов у меня о том спрашивали, как с этим следовало поступать». — AR, II, N 207.

[479] ЦГАДА, ф. 79, кн. 18, л. 62об.

[480] Там же, л. 71.

[481] Там же, кн. 17, л. 139.

[482] Там же, л. 140 с об.

[483] Там же, кн. 18, л. 62об., 132, 162.

[484] Там же, кн. 17, л. 328об.

[485] Там же, кн. 18, л. 139об.

[486] Там же, л. 63, 162.

[487] Там же, кн. 17, л. 216.

[488] ЦГАДА, ф. 79, кп. 17, л. 267об., 571; Соловьев С. М. История России…, ни. IV, с. 216–217.

[489] ЦГАДА, ф. 79, кн. 18, л. 43; ср.: там же, л. 32–35.

[490] Там же, кн. 17, л. 404.

[491] Там же, кн. 18, л. 138.

[492] Не совсем ясно, какой круг лиц должны были эти постановления охватывать. Если в перечне «прибытков» фигурируют лишь «люди народу шляхетцкого» (Там же, л. 62 об.), то в тексте договора фигурируют «люди народу шляхецкого и мещане и всякие люди» (Там же, л. 132).

[493] Проект договора предусматривал, что поездки должны совершаться «з докладу» боярской думе и сенату Речи Посполитой. «А без докладу и не сказався с обе стороны не ездить» (Там же, л. 132 с об.; ср.: л. 162об.).

[494] Там же, л. 66 и сл.

[495] Среди жителей Мазовии процент малоземельной «загродовой шляхты», ведущей фактически крестьянский образ жизни, был особенно значительным.

[496] ЦГАДА, ф. 79, кн. 18, л. 132об.–133; ср.: л. 63, 163 с об.

[497] Кроме того, проведение таких акций должно было способствовать принятию шляхтой русского проекта антитурецкой коалиции. См.: Флоря Б. Н. Антитурецкая коалиция и «бескоролевье» 1587 г. в Речи Посполитой. — В кн.: Юго-Восточная Европа в Средние века. Кишинев, 1972, с. 264–266.

[498] ЦГАДА, ф. 79, кн. 18, л. 70 с об.

[499] Там же, л. 130об.–131, 160об.–161. Согласно разработанной в Москве процедуре переговоров, тексты соглашения о союзе между Россией и Речью Посполитой должны были быть скреплены присягой не только представителей Речи Посполитой и царя, но и боярской думы (Там же, л. 82), чем подчеркивалось отличие этого соглашения от личной унии.

[500] Как это имело место, например, в период Тринадцатилетней войны Короны с Тевтонским Орденом, в которой Великое княжество не принимало участия.

[501] Подробный анализ русской внешнеполитической программы 1587 г. см.: Флоря Б. Н. Русско-польские отношения и балтийский вопрос в конце XVI — начале XVII в. М., 1973, с. 18–20; он же. Антитурецкая коалиция…, с. 262–267.

[502] Там же, кн. 18, л. 64об.–65.

[503] Там же, кн. 17, л. 327–328; кн. 18, л. 60об.–61.

[504] В проектах договоров такого условия нет, но послам были даны полномочия, если польско-литовские феодалы этого потребуют, включить такое обязательство. — Там же, л. 89об.–90.

[505] Там же, кн. 17, л. 334.

[506] Там же, л. 333об.–334; кн. 18, л. 61 с об.

[507] Там же, л. 83–84.

[508] Там же, л. 84об.

[509] ЦГАДА, ф. 79, кн. 17, л. 85об.–86.

[510] Там же, кн. 17, л. 217, 263, 571 с об.; Соловьев С. М. История России…, кн. IV, с. 219.

[511] Грамота посланникам от 7 мая 1587 г. — ЦГАДА, ф. 79, кн. 17, л. 418об.

[512] Там же, кн. 18, л… 71, 78об.–79.

[513] Так, царь соглашался, чтобы коронация была проведена не в Москве, а в Смоленске и при обряде коронования были использованы не сами королевские регалии, а изготовленные с них копии (Там же, л. 79 с об.).

[514] Там же, л. 80 с об.

[515] ЦГАДА, ф. 79, кн. 18, л. 72–72об.

[516] Там же, л. 73 и сл.

[517] Так, послы должны были заявить, что не только Владимир Мономах, но и «победоносец» Александр Невский «венчан был… царскою шапкою Мономаховою» и «описыван во все государства дальние царским именованием» (Там же, л. 77об.–78). В рукописной традиции «Сказания» сведения о судьбе «шапки Мономаха» после смерти ее первого владельца появляются только в списках второй половины XVII в. — Дмитриева Р. П. Сказание о князьях Владимирских. М. — Л., 1955, с. 56.

[518] «Быти вперед меж собою в любви и в докончанье и в соединение ввек нерушимо и стояти против всех недругов заодин».

[519] Там же, л. 91, 93об., 96об.

[520] Там же, л. 105–106.

[521] Об усилиях русского правительства, направленных на создание антитурецкой коалиции, подробнее см.; Флоря Б. Н. Антитурецкая коалиция..., с, 259–260.

[522] ЦГАДА, ф. 79, кн. 18, л. 100об.–101об., 102об.–103об.

[523] Уже в апреле 1587 г. русское правительство объявило посланникам Речи Посполитой о своем намерении соединиться «с цесарем Рудольфом, зятем его Филипом королем инхпанским и укрепяся в вечной покой против неприятелей хрестьянских» идти вместе с ними против турок. — Там же, кн. 17, л. 332об.

[524] Известное воздействие на русскую позицию оказал и приезд посланца от эрцгерцога Максимилиана, просившего о поддержке его кандидатуры и обещавшего не только союз, но и территориальные приращения за счет Речи Посполитой. — Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными, т. 1. СПб., 1851, стб. 976–980.

[525] ЦГАДА, ф. 79, кн. 18, л. 93об.–95об.

[526] Там же, кн. 17, л. 336.

[527] Там же, л. 148.

[528] Там же, л. 337 с об., 339.

[529] ЦГАДА, ф. 79, кн. 18, л. 96 с об.

[530] Dyaryusze sejmowe г 1587. Sejmy konwokacyjny i elekcyjny. Kraków, 1887, s. 233; Письмо О. Воловича к К. Радзивиллу от 29 февраля 1587 г. — AR, У, N 2134.

[531] Dyaryusze…, s. 227; Exhorbilancje litewskie. — PAN, rkp. 638, k. 36.

[532] См.: Грамота сенаторов Речи Посполитой — царю, 21 февраля 1587 г. — ЦГАДА, ф. 79 (Сношения России с Польшей), кн. 17, л. 273об.–280.

[533] О решениях конвокации см.: Письмо О. Воловича к К. Радзивиллу от 14 марта 1587 г. — AR, У, N 2134.

[534] Письмо литовской рады к раде коронной от 18 марта 1587 г. — AR, II, N 172. Еще более резкий отзыв о решениях конвокации см. в письме М. Радзивилла Сиротки к Я. Замойскому от 17 апреля 1587 г. — ГПБ, Авт. 125, № 27.