Русско-польские отношения и политическое развитие Восточной Европы во второй половине XVI – начале XVII вв.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Следует сразу же отметить, что принципиальные расхождения между программами сторон в ходе переговоров выявились лишь частично, а некоторые основные вопросы, по которым расхождения объективно были особенно велики, так и не стали предметом дискуссии. В значительной мере это объяснялось позицией русских послов. Они, учитывая, по-видимому, опыт предшествующих переговоров с литовскими представителями, отдавали предпочтение общим высказываниям, в которые обе стороны могли вкладывать различный смысл. Так, по объективно наиболее важному вопросу — о характере самой унии — русские послы оперировали таким неопределенным термином, как «вечное соединение», или заявляли, что они «согласны, чтобы [Россия и Речь Посполитая] всегда имели одного государя»[649]. В итоге у части польско-литовских политиков создавалось впечатление, что по этому вопросу русская сторона готова принять польско-литовские условия[650]. Аналогичным образом, когда польско-литовские представители, не удовлетворившись обещанием наделять неимущую шляхту наделами на пустых землях в Диком поле, потребовали, чтобы царь раздавал шляхте земли на Смоленщине и в Северской земле, послы ответили: «Чья ко государю нашему служба дойдет, и государь наш волен тово жаловать вотчиною и в Московском государстве»[651]. Русские послы и здесь формально не отступали от инструкций. Вместе с тем их высказывания, так сформулированные, создавали впечатление, что и по данному вопросу русское правительство готово удовлетворить пожелания польско-литовских феодалов. Несмотря на это, вскоре после начала переговоров русские послы оказались в весьма трудном положении.

Стало выясняться, что внешнеполитические планы русского правительства не привлекают к себе польско-литовских феодалов. Их отношение к русским планам наступательной войны против Османской империи и Швеции оказалось более чем сдержанным. Прежде всего, здесь сказалось снижение в глазах господствующего класса Речи Посполитой военно-политического престижа Русского государства после военных кампаний С. Батория, о чем ясно свидетельствуют приведенные выше высказывания сторонников Я. Замойского. Ослабленная Ливонской войной и вступившая в 70–80-х годах XVI в. в полосу тяжелого хозяйственного разорения, Россия не казалась польско-литовским феодалам союзником, сотрудничество с которым могло обеспечить для Речи Посполитой существенные приобретения за счет турецких владений на Балканах.

Серьезный удар по русским внешнеполитическим построениям нанесла и политика Габсбургов. В своих планах русские политики ориентировались на создание большой антитурецкой коалиции, в состав которой наряду с Россией и Речью Посполитой должны были войти Ватикан, Испания и державы австрийских Габсбургов. Между тем Габсбурги не только не солидаризировались с русскими планами, по, напротив, в своих предвыборных «артикулах» заявляли о готовности сохранить, а «надобно будет и обновить» мир с султаном[652]. Уклонялась от войны с Турцией и Испания Филиппа II, бросившая в 80-х годах XVI в. все свои силы на борьбу с восставшими Нидерландами и на подготовку «Непобедимой армады». Такая позиция австрийских и испанских Габсбургов не осталась неизвестной польским и литовским политикам, у которых она, несомненно, усилила скептическое отношение к русскому проекту[653]. Известное значение имело и то обстоятельство, что русская сторона не предполагала обсуждать конкретные условия военного союза между государствами, поэтому послы не могли указать точные размеры русской военной и финансовой помощи Речи Посполитой[654].

Как бы то ни было, русская внешнеполитическая программа польско-литовских феодалов не заинтересовала[655]. Следовательно, у них не было никаких мотивов, который бы заставили их согласиться, как это планировалось в русском проекте, на формальное признание руководящей роли России в будущем восточноевропейском объединении. Неудивительно, что реакция польско-литовских представителей на предложения провести коронацию в Москве по православному обряду и поставить царский титул на первое место в титулатуре будущего восточноевропейского монарха в этих условиях оказалась резко отрицательной. «И то не видя ничего — суммировали они свою позицию, — подворотити нам Коруна Польская под Москву, и то так были не может»[656]. Столь же остро реагировали польско-литовские представители на заявление послов, что царь «когда хочет, так к вам приедет», прямо заявив им, что «государю вашему у нас не бывать»[657]. Неуступчивая позиция русских послов (инструкции предписывала им не идти ни на какие уступки в этом отношении) привела к тому, что именно вопросы о том, кто займет в будущем объединении формально первое место и когда новый монарх прибудет в Речь Посполитую, оказались в центре дискуссии. На последней встрече послов с представителями шляхты[658], состоявшейся 20 августа, обсуждались только эти вопросы и стороны разошлись, не придя к соглашению[659].

Особое место занял на переговорах вопрос о смене религии московским кандидатом. Представители польской историографии XIX в. полагали, что разногласия, выявившиеся при обсуждении этого вопроса, оказали решающее влияние на судьбу московской кандидатуры. Так, М. Бобжиньский писал: «народ, который только что возвратился к католичеству и религиозной ревностью старался загладить временное отступничество, не хотел уже теперь посадить на свой трон исповедника православной церкви, а Федор не мог отступить от этой церкви, и об это препятствие разбилось все дело»[660]. Однако последующие буржуазные польские исследователи не решились повторить этой оценки. И это не случайно — анализ имеющихся источников показывает, что реальная позиция различных группировок шляхты была совершенно иной, чем это представлялось М. Бобжиньскому.

Правда, уже во время пребывания весной 1587 г. на Литве Е. Ржевского и 3. Свиязева ряд лиц, беседовавших с посланниками, поставил перед ними вопрос о необходимости для царя переменить веру[661], но при этом подчеркивалось, что шляхта Великого княжества не заинтересована в выполнении этого требования и что речь идет лишь об успокоении претензий поляков, у которых «во обычее обирать государя такова, хто б был Римские веры». Для позиции, занятой литовскими феодалами, еще более характерны предпринятые ими уже во время элекции поиски компромисса, который позволил бы царю вступить на польский трон, не меняя веры.

Один из таких проектов, переданных «великим» послам посланцем литовской рады Б. Огинским, состоял в том, чтобы убедить «духовный чин» согласиться на выбор царя при условии, что русское духовенство согласится внести в свой символ веры «filioque» («исповедати б духа святого от отца и от сына»[662]), а в остальном все останется по-старому (т. е. русская церковь будет независима от папы и т. д.). Другой проект литовской рады, переданный через писаря А. Иванова, заключался в том, что русский царь должен был подтвердить все права и привилегии католической церкви, сохранить в неприкосновенности ее связь с Ватиканом и обещать провести между католиками и православными диспут о вере. Разъясняя последнее предложение, А. Иванов говорил: «В том порухи никоторые в вере государю вашему не будет, потому как разговоры на обе стороны о вере будут, и государь ваш толды молыт — говорили люди мои греческого закону с римскими людьми о вере да не соидетца мне быти в римской вере». А если царь захочет, — разъяснял далее посланец, — «и он то волен говорити, чтобы все люди были в греческой вере, только б нынеча обиранье государя вашего за тем не стало»[663]. Высказывания литовского посланца ясно показывают, что вопрос о вере будущего монарха литовских политиков вовсе не интересовал и они лишь пытались как-то его уладить, чтобы не нанести ущерба тем чисто политическим планам, которые были связаны с выбором московского кандидата.

Пути решения, предложенные литовской радой, при этом практически совпали с той позицией, которую занимало в этом вопросе само русское правительство. Эти сведения, извлеченные из русских посольских книг, вполне совпадают с сообщениями виленского епископа Ю. Радзивилла, который с большим огорчением сообщал нунцию, что литовская шляхта не придает никакого значения православному вероисповеданию царя, так как, по ее мнению, «греческая вера Московита не очень далека от католической», отличаясь от нее лишь «отдельными церковными церемониями, изображениями и тому подобными вещами»[664]. Такое отношение в сущности не может вызывать удивления, если учесть, что основная масса литовской шляхты и магнатерии в 80-х годах XVI в. держалась либо православия, либо протестантизма разных толков.

Более сложным было положение в Короне, где позиции католического вероисповедания и католического клира были гораздо сильнее, чем в Великом княжестве. Не случайно, здесь группа опытных политиков, как показано выше, серьезно рассчитывала на то, что православное вероисповедание царя приведет к провалу его кандидатуры. Ряд коронных сенаторов и шляхтичей, отвергая кандидатуру Федора, указывали на то, что он схизматик. Однако это были преимущественно люди из лагеря Я. Замойского[665] либо сторонники Габсбургов[666], использовавшие в полемике всякие доводы против московского кандидата. Что же касается шляхты, собравшейся в лагере сторонников царя, то в ее среде господствовали иные настроения. Показательна инициатива представителей шляхты в составе польско-литовской делегации, которые на переговорах в Каменце во время дискуссии о вере будущего монарха и способе проведения коронации выступили со своим проектом решения этих вопросов. Шляхетские представители не только не требовали, чтобы царь стал католиком, но, наоборот, исходя из того, что будущий монарх сохранит свое прежнее вероисповедание, предложили для согласования точек зрения сторон разделить обряд коронации на две части: причащение в православной церкви при участии митрополита и возложение короны на голову монарха архиепископом гнезненским[667]. Хотя проект не получил (по разным мотивам) одобрения ни входивших в состав польско-литовской делегации сенаторов, ни русских послов, однако ясно, что в своем подходе к интересующим нас вопросам представители шляхты руководствовались чисто политическими соображениями, настаивая на участии архиепископа в акте коронации не по религиозным, а по государственно-правовым соображениям.

Стоявшие за ними группировки шляхты обеих частей Речи Посполитой продолжали отстаивать свои позиции и в дальнейшем, когда в «московском» лагере началось обсуждение кандидатур. Так, «маршалок» литовской шляхты утверждал от ее имени, что для выбора царя достаточно его обещания провести «диспут» о вере[668]. Эта инициатива встретила поддержку ряда шляхетских политиков Короны, которые доказывали, что от папы можно добиться согласия на коронацию православного царя патриархом, поскольку между католицизмом и православием нет глубоких различий и сам папа разрешает отправлять богослужение в римских храмах по греческому образцу[669]. Вышеизложенное дает основание утверждать, что начавшийся в Речи Посполитой постепенный подъем контрреформации к концу 80-х годов XVI в. еще не оказал заметного влияния на формирование польско-литовских концепций политического развития Восточной Европы, которые и в это время продолжали носить последовательно светский характер.

Хотя отказ принять католичество не отразился существенно на позиции «промосковски» настроенной шляхты, он не мог не повлиять на отношение к кандидатуре царя католического епископата и в особенности его главы — архиепископа гнезненского Станислава Карнковского. Рассчитывая на то, что «обращение» царя сделает его известным всему католическому миру, примас готов был пойти даже на риск конфликта с курией, отказавшись по требованию нунция дать клятву, что он ни при каких условиях не коронует царя[670]. Публичный отказ царя принять католичество означал жестокий удар по всем этим планам, поставив главу католической церкви в Польше, агитировавшего за выбор царя, в крайне сомнительное положение сторонника «схизматического» государя. Его трудности еще более усугублялись действиями сторонников Я. Замойского, публично заявивших примасу, что «religio schismalicum dominare non posset»[671] (схизматик верой править не может). Неудивительно, что именно примас, оказавшись в столь невыгодной ситуации, стал инициатором резкой смены политического курса католического епископата, который до сих пор находился в лагере сторонников царя. Логически он мог повести линию на раскол между сторонниками Федора Ивановича и Габсбургов, но как опытный политик, хорошо ориентирующийся в настроениях шляхты, в основной своей массе враждебной по отношению к австрийскому кандидату, он избрал другое решение — поставить всю силу и авторитет католической церкви на сторону Сигизмунда Вазы. 17 августа С. Карнковский публично заявил, что выбор русского и австрийского кандидатов невозможен[672], а 19-го — отправился в лагерь Я. Замойского. За ним последовали почти все епископы и целая группа светских сенаторов[673]. Правда, одновременно лагерь Я. Замойского покинули приверженцы царя во главе с каштеляном Львовским Яном Сененским[674]. Но, поскольку их было немного, переход большой группы духовных и светских сенаторов в «прошведский» лагерь означал существенное изменение соотношения сил в пользу сторонников Сигизмунда Вазы. Одновременно с переходом примаса к Я. Замойскому отпали формальные препятствия для «номинации» шведского принца, и в тот же день, 19 августа, архиепископ гнезненский С. Карнковский и маршалок коронный А. Опалиньский торжественно провозгласили его избрание польским королем[675].

Правда, противный лагерь не только не признал этой «номинации» законной, но и демонстративно исключил из числа возможных кандидатов на польский трон шведского принца. В сложившейся ситуации это даже в какой-то мере было выгодно сторонникам Я. Замойского, укрепляя их положение при переговорах об условиях «pacta conventa» Сигизмунда Вазы. Опасаясь, что их неуступчивость может привести к победе царя, шведские послы были вынуждены принять условия, продиктованные коронным канцлером[676]. В результате, в «pacta conventa» были внесены обязательства шведской стороны передать Речи Посполитой Эстонию и оказывать ей помощь в войне против России, в то время как предложенный шведами проект военно-политического союза против России в текст договора не попал[677].

Одновременно с изменением соотношения сил между лагерями существенно изменилось и соотношение сил внутри «промосковского» лагеря, что было связано с уходом из него литовских сенаторов. После окончания переговоров с русскими послами, 19-го августа, в сеймовое «коло» явились представители литовской рады с предложением приступить к выработке условий мирного договора с Россией, отложив до заключения мирного соглашения обсуждение всех других вопросов. На своем предложении литовские сенаторы энергично настаивали, а когда оно было отклонено, демонстративно покинули «коло»[678]. Попытки уговорить их вернуться закончились безрезультатно[679]. Если учесть, что почти одновременно литовские сенаторы обратились к сторонникам Я. Замойского с предложением заключить мир с Россией[680], то суть избранной литовской магнатерией политической линии станет совершенно ясной. В ходе переговоров с русскими послами литовским сенаторам стало ясно, что русское правительство имеет свою концепцию унии, отличную от польско-литовской, и царь не намерен принимать корону на условиях, продиктованных польско-литовской стороной. Поэтому они, опасаясь, что в таких условиях соглашение с царем не будет достигнуто, а выбор шведского принца может привести к возобновлению войны между государствами, направили свои усилия на то, чтобы предотвратить подобное развитие событий. Избранная ими тактика состояла в том, чтобы, играя на противоречиях между враждующими сторонами, добиться мирного договора с Россией еще до завершения элекции. Именно этим целям отвечал их уход из лагеря, стоявшего на позиции, открыто враждебной партии Я. Замойского.

В условиях, когда литовские сенаторы покинули сеймовое «коло», а значительная часть коронных сенаторов удалилась в лагерь Я. Замойского, сильно возрос политический вес остававшихся в «промосковском» лагере коронных и литовских сенаторов, которые почти все были приверженцами Габсбургов. Их активность после «номинации» Сигизмунда резко возросла и они попытались в новых условиях осуществить свой план, намеченный накануне элекции. Австрофильские магнаты усиленно разъясняли шляхте, что из ответов русских послов нельзя заключить, согласен ли царь принять разработанные польско-литовскими феодалами условия унии и, напротив, следует полагать, что он хочет использовать унию, чтобы подчинить Речь Посполитую России[681]. Так, К. Зборовский, говоря о русских, выражал сомнение, чтобы «этот гордый парод, который оберегает свою честь даже при снимании шапок, согласился бы на то, чтобы их государство было присоединено к Короне». «Скорее, — продолжал он, — они хотели бы, как рукав к платью, присоединить Корону к царству Московскому»[682].

Однако шляхта, вкладывая в высказывания послов иное понимание, настаивала на том, что русские условия очень выгодны для Речи Посполитой. Выбранный литовской шляхтой «маршалок», отстаивая выбор русского кандидата, утверждал в противовес высказываниям магнатов, что царь «хочет присоединить к Короне столь обширное государство, и чего силой и войной в течение столь многих лет и с таким великим кровопролитием невозможно достичь, то теперь само добровольно нам достается»[683]. Правда, позиция русских послов по вопросу о титулатуре будущего монарха и коронации явно противоречила такому пониманию, но этим высказываниям шляхта, по-видимому, не придавала принципиального значения. Сторонник царя Ян Дюбоньский писарь Копинский записал в своем «диариуше», что, по мнению участвовавших в переговорах шляхтичей, русские послы говорили о титулатуре и коронации «несерьезно, в шутку»[684]. Очевидно, шляхтичи полагали, что при окончательном решении вопроса русская сторона откажется от своих условий. Вместе с тем на позицию шляхты оказало сильное влияние обещание послов раздавать на русской территории земли неимущей шляхте. Не случайно, что в заключавшем обсуждение кандидатур «вотуме» надворного маршалка Андрея Зборовского это обещание отмечено как один из главных аргументов в пользу избрания царя[685], а в своем собственном выступлении он убеждал шляхту не выбирать царя только ради того, что он будет раздавать неимущим «волоки»[686].

Учитывая безуспешность полемики в этой плоскости, ряд австрофильских политиков избрали иную линию поведения. «Объективно» отмечая, что избрание царя могло бы принести Речи Посполитой большие выгоды, они обращали внимание шляхтичей на то, что в сложившейся ситуации, когда сторонники Я. Замойского ломают установленные правовые нормы, необходимо выбрать такого кандидата, который смог бы быстро прибыть в страну, короноваться и организовать успешную борьбу против шведского принца. Между тем нет оснований ожидать, что царь сможет быстро приехать в Речь Посполитую. Его коронация также натолкнулась бы на большие трудности, поскольку католический клир не согласится короновать схизматика. В таких условиях противники Сигизмунда Вазы могут легко потерпеть поражение в предвыборной борьбе. Чтобы избежать неудачи, нужно избрать другого кандидата — эрцгерцога Максимилиана[687]. На какую-то часть шляхты эти доводы оказали воздействие[688], но основная масса сторонников даря их отвергла. На главный довод своих оппонентов литовская шляхта заявила, что «о быстроте (приезда царя. — Б.Ф.) не нужно спорить, приедет как можно быстрее, а мы тем временем одни на малые деньги, а другие задаром, а, если надо, то и посполитым рушением будем препятствовать приезду шведа»[689]. Эта позиция литовцев получила полную поддержку таких популярных среди коронной шляхты политиков, как Я. Гербурт, А. Горайский и М. Казимирский[690].

Видя, что их доводы не оказывают желаемого действия, магнаты — приверженцы Габсбургов — попытались провести «номинацию» эрцгерцога, не считаясь с мнением противной стороны. Такой образ действий привел к открытому расколу — шляхтичи из Короны и Литвы, поддерживавшие кандидатуру Федора, покинули сеймовое «коло», и немногочисленные сторонники эрцгерцога могли без препятствий 22 августа провозгласить Максимилиана королем польским и великим князем литовским[691]. Хотя формально С. Гурке и Зборовским удалось добиться своей цели, фактически «номинация», проведенная таким способом, означала провал их плана. Привлечь значительные группы шляхты на сторону австрийского кандидата австрофильской группировке не удалось. Тем самым была предрешена победа Сигизмунда Вазы и группировки, объединенной вокруг Я. Замойского. Поскольку заявления и шведских дипломатов, и близких к Я. Замойскому памфлетистов не оставляли сомнений, в каком направлении будет ориентирована внешняя политика страны после победы шведского кандидата, неудивительно, что в этих условиях снова активизировалась деятельность литовских сенаторов, стремившихся не допустить возобновления открытой военной конфронтации в Восточной Европе. Уже 21 августа О. Волович, Я. Глебович и Л. Сапега направились в лагерь Я. Замойского, где дали понять сторонникам шведского кандидата, что они готовы согласиться на избрание Сигизмунда, если предварительно будет заключен мир с Россией, но не добились успеха[692]. 23 августа попытка была повторена, но безрезультатно[693].

В этих условиях литовские сенаторы и присоединившаяся к ним литовская шляхта 23 августа самостоятельно начали от имени Речи Посполитой[694] переговоры с русскими послами о мире. Думается, русские послы понимали, что литовская делегация[695] неправомочна заключать договоры такого рода. Однако в условиях, когда избрание царя натолкнулось на серьезные трудности и элекция могла завершиться победой шведского кандидата, русская сторона также была заинтересована в заключении соглашения, которое могло стать препятствием на пути вовлечения Речи Посполитой в новую войну на Востоке. В результате уже к концу первого дня переговоров была достигнута договоренность о заключении долгосрочного перемирия между государствами[696]. Затем в переговорах по просьбе литовцев наступил перерыв, который им был нужен для того, чтобы в последний раз попытаться добиться присоединения к соглашению хотя бы части феодалов Короны. С этой целью в лагерь Я. Замойского, а затем и Зборовских снова отправились литовские представители, но и на этот раз их попытка оказалась безрезультатной[697]. Руководителям Великого княжества ничего не оставалось, как самостоятельно продолжать начатую политическую акцию. 26 августа они подписали с русскими послами договор о 15-летнем перемирии между Россией и Речью Посполитой[698].

Одновременно русским послам был передан текст письма, разосланного по поветам Великого княжества. В нем собиравшиеся под Варшавой сенаторы и шляхта извещали о принятом ими решении: великим князем литовским будет признан только тот кандидат, кто предварительно даст обязательство не только соблюдать договор о перемирии, но и стараться о заключении «вечного мира» с Россией. Тот из жителей Великого княжества, кто решится принести будущему королю присягу до того, как последний утвердит русско-литовский договор, будет наказан смертью[699]. Это письмо было для русской стороны своеобразной гарантией того, что заключенное с литовскими феодалами соглашение будет утверждено новым правителем Речи Посполитой по окончании третьего «бескоролевья».

Хотя с точки зрения права соглашение было незаконным, оно все же создавало-некоторое препятствие на пути осуществления планов военной экспансии на Восток. Поэтому его можно считать известным достижением русских дипломатов, которые решились подписать подобный договор, несмотря на то, что такой шаг не был предусмотрен их инструкциями. Для феодалов Великого княжества договор также был выгоден, поскольку не только прикрывал восточную границу от возможного нападения в период вооруженной борьбы между сторонниками Сигизмунда и Максимилиана, но и давал им возможности для борьбы за сохранение длительного мира в Восточной Европе.

Переговоры о заключении мирного соглашения составляли лишь одну сторону русско-литовских контактов на последнем этапе элекции. Как известно, действия сторонников Максимилиана и Сигизмунда, нарушавших установленные правовые нормы, вызвали недовольство не только магнатов и шляхты Великого княжества, но и значительной части коронных феодалов, покинувших оба лагеря. Соединившись между собой, эти группировки стали значительной политической силой, не уступавшей двум соперничавшим партиям[700]. 23 августа посланцы этой «третьей силы» обратились к обоим лагерям с предложением отменить «номинации» обоих кандидатов[701] и приступить к подготовке условий для проведения «нормальной» элекции[702]. Когда это предложение не было принято, 25 августа собравшиеся в «третьем» лагере магнаты и шляхта огласили «протестацию», в которой «номинации» Максимилиана и Сигизмунда были объявлены незаконными[703]. Тогда же по «поветам» были разосланы «универсалы», в которых, информируя шляхту о создавшейся ситуации, предводители «третьего» лагеря предлагали созвать 16 сентября поветовые сеймики для установления места и времени нового элекционного сейма[704]. Содержащиеся в «протестации» утверждения, что эрцгерцог Максимилиан был избран «силой», когда его противники на время вышли из кола, в то время как на поле по праву должен был остаться Великий князь Московский («имея за себя так много голосов и с такой большой выгодой и прибавлением для Короны»), не оставляют сомнений, какую кандидатуру намерены были собравшиеся в «третьем» лагере шляхтичи поддерживать с наступлением новой элекции.

Накануне отъезда русских послов из-под Варшавы, 27 августа вечером, их посетили два первых светских сенатора Литвы — виленский воевода К. Радзивилл и Троцкий воевода Я. Глебович[705]. Информировав послов о сложившейся ситуации, они заверяли, что собравшиеся под их руководством поляки и литовцы не допустят коронации Максимилиана или Сигизмунда и добьются новой элекции. Поэтому они просили, чтобы царь, если он хочет быть избранным, прислал в Речь Посполитую свое посольство с разъяснениями по вопросу о «вере» и с указанием точного срока, когда избранный монарх может прибыть в Речь Посполитую. Одновременно они настоятельно рекомендовали, чтобы царь не поддерживал кандидатуру эрцгерцога, так как «цысарева брата и помянути нихто у нас не хочет» и поддержка этого непопулярного кандидата может нанести ущерб лишь позициям самого царя. Этому вопросу литовские магнаты придавали столь большое значение, что в своих «речах» перечислили едва ли не все основные доводы, выдвигавшиеся шляхтой против кандидатуры Габсбурга. Действия литовских сенаторов были несомненно, их реакцией на заявления русских послов, которые во время переговоров 15–20 августа, следуя инструкциям, рекомендовали избирателям эрцгерцога Максимилиана, если те не захотят выбирать царя[706]. Кроме того, на них, по-видимому, подействовали распространявшиеся «проавстрийскими» политиками сообщения, что царь готов оказать Максимилиану военную помощь при его утверждении на польском троне[707]. Думается, именно эти последние сообщения и побудили сенаторов так остро формулировать свои взгляды, чтобы не допустить военного вмешательства России в борьбу за польский трон. Ясно также, что одной из целей их визита было обеспечить безопасность страны в период политического кризиса в Речи Посполитой, для чего следовало убеждать царя, что его выбор еще возможен.

При оценке высказываний сенаторов следует иметь в виду всю совокупность сложившейся ситуации. «Проавстрийский» лагерь был слишком слаб, чтобы рассчитывать на победу, а сильная «прошведская» группировка могла в решающий момент оказаться без кандидата (существовали опасения, что шведский король в условиях политического раскола и гражданской войны в стране не решится отпустить сына за море). В такой ситуации новая элекция, на которой московского кандидата могли поддержать влиятельные группировки и в Литве, и в Короне, была вполне реальной перспективой, и литовские политики учитывали это в своих планах. Более того, внимательный анализ их «речей» показывает, что литовские сенаторы не только серьезно думали об избрании царя, но и находили сложившееся положение подходящим для — возвращения к своим первоначальным планам сепаратного «вынесения» нужного кандидата и восстановления Великого княжества в его первоначальных границах. Так, сенаторы снова поставили перед русскими послами вопрос: если «Литва и Киев и Волынь и Подолье и Подляшье и Мазовша» отделятся от Польши, то «государь ваш нас возмет ли и на Литве у пас опричь Польши государем будет ли и за нас мочью своею станет ли».

По-видимому, ситуация, сложившаяся после элекции, когда царь мог добиться трона лишь в сотрудничестве с литовскими феодалами, а господствующий класс Короны окончательно раскололся на ряд враждебных группировок, представлялась литовским магнатам благоприятной для реализации своего проекта. Предлагая прислать русских представителей на съезд Великого княжества в Вильне, сенаторы советовали одновременно направить гонцов к Янушу Збаражскому и Константину Острожскому. Это наводит на мысль, что выбранный политическими руководителями Литвы курс был определенно согласован с украинскими магнатами, интересам которых он также соответствовал.

Таким образом, двойная элекция не привела к автоматическому снятию кандидатуры царя Федора на польский трон. Достаточно сильные группировки в обеих частях Речи Посполитой продолжали ее поддерживать. В этих условиях русскому правительству предстояло определить свою дальнейшую политическую линию. О принятом решении дают понятие инструкции Е. Ржевскому и 3. Свиязеву, которых во 2-й половине октября 1587 г. было решено снова направить в Речь Посполитую[708]. Хотя посланники получили предписания согласовывать свои действия с главными руководителями Великого княжества, прежде всего с виленским воеводой К. Радзивиллом[709], русское правительство далеко не во всем приняло план действий, предложенный литовскими магнатами. Правда, оно молчаливо отказалось от поддержки австрийского кандидата[710], посланники получили полномочия просить сенаторов и шляхту обеих частей Речи Посполитой поддержать кандидатуру царя на элекции и обещать значительные денежные суммы на защиту страны от «неприятелей»[711]. Однако одновременно посланники должны были заявить, что не может быть и речи ни о смене царем вероисповедания, ни о его коронации по «римскому закону», ни о приезде царя в Речь Посполитую в условиях, когда «вы ныне не одного государя себе обрали»[712]. Если польские и литовские феодалы хотят выбрать царя, они должны, соединившись между собой, направить в Москву «великих» послов «от обеих земель»[713]. На таком решении вопроса посланники должны были решительно настаивать, заявляя: если «государя нашего на те великие государства не оберете, и то на вашей воле, а государю нашему инако делати невозможно»[714]. Таким образом, русское правительство не только не желало идти на уступки по спорным вопросам[715], по и навязывало польско-литовским политикам такую процедуру ведения переговоров, которая ставила противную сторону в подчиненное положение и была поэтому отвергнута польско-литовской стороной еще перед наступлением элекции. По-видимому, русские политики полагали, что в условиях гражданской войны в стране, когда влиятельные силы в Речи Посполитой видят выход из политического кризиса в избрании царя, можно более решительно добиваться формального признания руководящей роли России в будущем объединении.

Вместе с тем русское правительство с большой осторожностью подходило к создавшейся ситуации. Так, миссия Е. Ржевского и 3. Свиязева носила предварительный характер, им не было дано полномочий для заключения каких-либо соглашений. Одновременно посланникам вменялось в обязанность выяснить у польско-литовских представителей, «на какове мере, у вас, у всей земли… о обиранье государском станет в договоре»[716]. Аналогичный подход обнаруживается и при рассмотрении в инструкциях вопроса о сепаратном «вынесении» царя на литовский трон. Посланники не должны были по собственной инициативе ставить этот вопрос, а в случае, если бы литовские представители сами стали говорить о сепаратной элекции, посланники должны были постараться выяснить у них, «каким обычаем вам быти под государя нашего рукою». Только после выяснения этой стороны дела царь был готов продолжить переговоры об отдельном соглашении с Великим княжеством[717]. Обсуждение русских предложений на элекции, по-видимому, вызвало у русских политиков опасения, что предложенные польско-литовскими феодалами условия унии могут оказаться для России неприемлемыми. Поэтому, вероятно, и было признано необходимым еще раз выяснить польско-литовские условия, прежде чем переходить к более решительным политическим акциям.

Когда русские посланники в ноябре 1587 г. прибыли на территорию Великого княжества, положение в Речи Посполитой существенно изменилось по сравнению с заключительным этапом элекции. Осенью 1587 г. оба претендента на трон, эрцгерцог Максимилиан и шведский принц Сигизмунд Ваза, прибыли на польские земли. Между их сторонниками началась вооруженная борьба за власть, перевес в которой с самого начала стал склоняться на сторону шведского кандидата, так как его поддержала подавляющая часть принявших участие в борьбе коронных сенаторов и шляхты. В начале декабря 1587 г. шведский принц въехал в Краков, а эрцгерцог начал под натиском войск противника поспешно отступать к западной границе. Это означало фактическую победу Сигизмунда Вазы, власть которого в декабре 1587 г. уже распространилась на основную массу земель Короны[718].

В этих условиях начался открытый переход литовских феодалов на сторону шведского кандидата. На поклон к нему отправились сенаторы из Жемайтии — жмудский староста Ян Кишка, жмудский каштелян М. Талвош и епископ М. Гедройц, а также литовский канцлер О. Волович[719], открыто нарушив тем самым решения созванных осенью 1587 г. съездов Великого княжества, которые объявили незаконными выборы обоих претендентов[720]. Правда, одновременно росло возмущение литовской шляхты действиями стоявших за спиной обоих претендентов магнатских группировок, соперничество которых вовлекло страну в войну[721]. В связи с этим в среде литовской шляхты росли надежды на то, что выбор царя будет способствовать выходу страны из кризиса и прекращению конфликтов[722]. На собравшемся в декабре 1587 г. съезде Великого княжества в Брест-Литовске значительная часть шляхты активно поддерживала кандидатуру Федора[723]. Однако в условиях фактической победы Сигизмунда в Короне такая политическая линия означала разрыв унии между Польшей и Литвой, а на это литовские феодалы пойти не могли. В итоге кандидатура царя была снята с обсуждения и съезд постановил направить к Сигизмунду Вазе посольство для переговоров об условиях его признания Великим княжеством[724].

В такой ситуации литовские сенаторы не стали вести переговоров с русскими посланниками, ограничившись передачей им письменного ответа на царские грамоты. В своем послании, констатируя, что выбор царя в настоящее время невозможен, литовские сенаторы — участники съезда в Бресте — одновременно заверяли, что они будут выполнять условия русско-литовского договора о перемирии и добьются их признания новым государем[725]. На этом закончились дипломатические контакты между Россией и Речью Посполитой в период третьего «бескоролевья».

Таким образом, хотя к 1587 г. у русского правительства, с одной стороны, и у ряда политических группировок Речи Посполитой — с другой, сложились четкие и развернутые программы политического переустройства Восточной Европы, кардинально расходившиеся между собой, в течение третьего «бескоролевья» дело так и не дошло до полной и всесторонней конфронтации этих программ. В результате обе стороны не могли себе представить всей глубины разногласий между ними и после окончания «бескоролевья» продолжали считать, что постигшая их неудача вызвана случайными обстоятельствами, неблагоприятным соотношением сил в данный момент и что в иных условиях их планы могут быть реализованы. Так, изучение материалов Посольского приказа ясно показывает, что в конце 80-х — начале 90-х годов XVI в. в случае наступления новой элекции русское правительство было готово снова выставить кандидатуру царя Федора на польский трон[726]. Действия литовских сенаторов на последнем этапе элекции также свидетельствуют, что политические руководители Великого княжества считали возможным соглашение с царем на предложенных ими условиях.

[649] ЦГАДА, ф. 79, кн. 18, л. 275 с об.; Dyaryusze…, s. 212.

[650] Так, выступая 19 августа перед шляхтой, Я. Зборовский отметил, что царь «открытой рукой хочет править теми, кто был у пего невольниками… обширное государство и подневольный парод хочет привести к единству и вольности» (Ibid., s. 135, 211–212).

[651] ЦГАДА, ф. 79, кн. 18, л. 295об.–296; Соловьев С. М. История России…, кн. III, с. 223.

[652] Текст этих артикулов: Там же, л. 342.

[653] Во время переговоров сенаторы прямо указывали послам, что те предлагают создать антитурецкую лигу, а «у цысаря взято с турским перемирье на семь лет, а у шпанского короля на восемь лет». — Там же, л. 295 с об.

[654] Там же, л. 294об., 299 с об.

[655] О реакции польско-литовских феодалов см. подробнее: Флоря Б. Н. Антитурецкая коалиция и «бескоролевье» 1587 г. в Речи Посполитой. — В кн.: Юго-Восточная Европа в средние века, Кишинев, 1972, с. 269–275.

[656] ЦГДДА, ф. 79, кн. 18, л. 285об.–291об.

[657] Там же, л. 276 с об.

[658] Сенаторы в этой встрече не участвовали.

[659] Там же, л. 301об.–304; Dyaryusze…, s. 212.

[660] Bobrzyński М. Dzieje Polski w zarysie. Warszawa, 1977, s. 304.

[661] ЦГАДА, ф. 79, кн. 17, л. 217, 263об.–264, 571об.

[662] Там же, кн. 18, л. 239об.

[663] Там же, л. 250 с об.

[664] Шмурло Е. Ф. Россия…, т. II, вып. 2, с. 514.

[665] Dyaryusze…, s. 100, 101, 120.

[666] Радзивиллы несвижские, Спытек Иордан, Зборовские (Ibid., р. 140, 147–148, 152, 207; HRM, t. II, SPb., 1842, s. 22–23).

[667] ЦГАДА, ф. 79, кн. 18, л. 277об.–278об.

[668] HRM, t. II, s. 22.

[669] Dyaryusze.,, s. 147; HRM, t. II, s. 23.

[670] Шмурло Е. Ф. Россия…, т. II, вып. 2, с. 523–524.

[671] Dyaryusze…, s. 198.

[672] Ibid., s. 200.

[673] Ibid., s. 124–125.

[674] Уже 15 августа он участвовал как член польско-литовской делегации в переговорах с русскими послами (ЦГАДА, ф. 79, кн. 18, л. 274).

[675] Dyaryusze…, s. 129.

[676] О дискуссии над «pacta conventa» см.: Almquist Н. Den politiska…, s. 154–162.

[677] Подробное сравнение шведского проекта договора с его окончательным текстом см.: Lepszy К. The union…, s. 166–167.

[678] Dyaryusze…, s. 131–132, 207–208.

[679] Ibid., s. 133–135, 211, 213. Исключением были несвижские Радзивиллы, которые остались, чтобы склонять шляхту к избранию Габсбурга.

[680] Ibid., s. 121, 204.

[681] Ibid., s. 135–137, 213–214; HRM, t. II, s. 21, 23.

[682] Соловьев С. М. История России…, кн. III, с. 223–224.

[683] HRM, t. II, s. 21–22.

[684] Dyaryusze…, s. 212.

[685] HRM, t. II, s. 23.

[686] Dyaryusze…, s. 137; HRM, t. II, s. 22–23.

[687] Dyaryusze…, s. 135–136, 145, 152, 211–212.

[688] Ibid., s. 139, 145–146.

[689] Ibid., s. 145.

[690] Ibid., s. 148, 150, 153.

[691] Ibid., s. 154–156; Lepszy К. Walka stronnictw…, 3. 24–25.

[692] Dyarypsze…, s. 141–142.

[693] Ibid., s. 156.

[694] Характерно, что в переговорах приняли участие литовские сенаторы, поддержавшие разных кандидатов на трон, — К. Рарзивилл и Я. Глебович, с одной стороны, несвижские Радзивиллы — с другой (ЦГАДА, ф. 79, кн. 18, л. 305 об.).

[695] Кроме литовцев, в переговорах участвовал лишь украинский магнат князь Януш Збаражский, который не поставил своей подписи под текстом соглашения.

[696] Там же, л. 307об.–309об.

[697] Dyaryusze…, s. 157.

[698] Текст договора см.: Щербатов М. М. История российская,., Т, VI, ч. II, с, 163–166.

[699] Текст письма опубликован: Щербатов М. М. История российская..., т. VI, ч. II, с. 168–169.

[700] Lepszy К. Walka stronnictw…, s. 23–25.

[701] Dyaryusze…, s. 155–156.

[702] О таком плане выхода из кризиса сообщали 23 августа русским Послам литовские сенаторы. — ЦГАДА, ф. 79, кн. 18, л. 307 с об.

[703] О сохранившихся экземплярах «Протестации» см. в предшествующем разделе.

[704] Тексты «универсала»: ЦГАДА, ф. 79, кн. 18, л. 336–338; Там же, ф. 389 (Литовская метрика), кн. 65, л. 236 с об.

[705] Запись их речей: Там же, ф. 79, кн. 18, л. 318–321об.; см. также: Соловьев С. М. История России…, кн. IV, с. 225–226.

[706] ЦГАДА, ф. 79, кн. 18, л. 284–285, 303; Dyaryusze…, s. 213.

[707] См. сообщение Спытка Иордана о его беседе с русскими послами (Ibid., s. 213). Поскольку его высказывания не подтверждаются русской записью, их следует расценивать как тенденциозный вымысел «проавстрийской» партии.

[708] Одновременно через Чернигов был отправлен гонец к К. Острожскому и Я. Збаражскому (Там же, л. 446 с об.), но материалы этой миссии в посольских книгах не сохранились.

[709] Там же, л. 407об., 430об., 435об., и др.

[710] Посланники не получили указаний способствовать утверждению Максимилиана в Речи Посполитой.

[711] Там же, л. 356, 357об., 386об., 448–450об.

[712] Там же, л. 356об., 402об., 449об.–450; Соловьев С. М. История России…, кн. III, с. 226.

[713] ЦГАДА, ф. 79, кн. 18, л. 369об., 449–450об.

[714] Там же, л. 451об.

[715] Как единственную уступку можно отметить обещание царя «ехати на те государства коруноватися», т. е. согласие на коронацию в Рели Посполитой, но при этом отмечалось, что царь поедет «по своей государской воле, как ему… время будет» (Там же, л. 450–450об.).

[716] ЦГАДА, ф. 79, кн. 18, л. 451.

[717] ЦГАДА, ф. 79, кн. 18, л. 452об.–455.

[718] Подробный очерк борьбы обоих лагерей осенью 1587 г. см.: Lepszy К. Walka stronnictw…, roz. II–IV.

[719] ЦГАДА, ф. 79, кн. 18, л. 478.

[720] Решения Виленских съездов осени 1587 г. см.: Лаппо И. И. Великое княжество Литовское во второй половине XVI столетия. Юрьев, 1911. Приложения, с. 220–228.

[721] «Паны-рада привели себе дву государей по посулам… и кровь меж их льетца от них» (ЦГАДА, ф. 79, кн. 18, л. 596 об.).

[722] Там же, л. 468об., 596об.

[723] Там же, л. 488 с об.

[724] Там же, л. 488 об., 491–491об.

[725] Текст послания: Там же, л. 514–518.

[726] См. об этом подробнее: Floria В. Rosyjska kandydatura na tron polski u schyłku XVI wieku. — Odrodzenie i Reformacja w Polsce, XVI. Warszawa, 1971, s. 89–94.