Русско-польские отношения и политическое развитие Восточной Европы во второй половине XVI – начале XVII вв.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

При таком подходе на первый план выдвигался, естественно, вопрос о «тирании» Ивана IV. Если публицисты, настроенные дружественно по отношению к Ивану IV, рассматривали его «тиранию» как продукт не личных свойств, а тех условий, в которых ему приходится действовать, то их противники, напротив, настаивали на том, что речь идет о «прирожденно» присущем Ивану IV стремлении к жестокости, «так как его мать — татарка», как отмечал один из публицистов[218]. Кроме того: все равно «злой и застарелый дурной обычай превращается в прирождение, а прирождения не выбьешь и палкой»[219]. Поскольку же царь по прирождению — жестокий «тиран», то нечего ждать, что после выбора на польский трон он станет считаться с шляхетскими «вольностями». Поэтому, — заключал один из авторов, — «боже избави нас от Москвы, если мы хотим быть вольной шляхтой польской»[220]. В подтверждение своих суждений об Иване IV ряд публицистов поместили в своих сочинениях описания устраивавшихся царем публичных казней и расправ[221], а один из них указывал, что Иван IV окружен ненавистью и русского общества: «Москва подданным своим так ненавистен, что убегают от него, как могут: сыновья также рады бы от него поскорей избавиться и собственная жена, как говорят по правде, хотела его убить в постели»[222]. Такого рода общей оценкой «тирании» Ивана IV и возможных последствий его вступления на польский трон большая часть публицистов и ограничилась. Более глубоко подошел к вопросу лишь анонимный публицист, автор рифмованной «Беседы Леха с Пястом», который подверг критике тезис Мычельского о том, что польская шляхта достаточно сильна, чтобы положить конец возможным посягательствам на свои «вольности». По его мнению, исход такого конфликта мог оказаться совсем иным, ведь Иван IV «имеет в Польше и Литве больше (народа. — В.Ф.) своего языка и веры, чем ляшского». Между тем, продолжает он, обращаясь к своим собеседникам, «ваше панование Руси надоело, и она может встряхнуть рогами, надеясь на государя своей веры, своего языка и своего народа». Если в конфликте со шляхтой, помимо населения его собственных земель, Иван IV получит поддержку «русского поспольства», польским «станам» будет трудно овладеть ситуацией[223]. Приведенное рассуждение, хотя и одинокое в обширной публицистике периода первого «бескоролевья», показывает, что некоторые из шляхетских политиков учитывали в своих построениях этническую и конфессиональную неоднородность Речи Посполитой (в случае избрания Ивана IV это могло быть использовано русским монархом для реализации его абсолютистских устремлений). Опасения возможного союза между царем и белорусским и украинским населением страны являются косвенным свидетельством того, что тяготение этого населения к великорусскому политическому центру, вероятно, проявилось в этот момент достаточно отчетливо.

Хотя изложенные выше доводы занимали в аргументации антимосковских публицистов центральное место, в их сочинениях имеются и другие доводы против избрания Ивана IV. Это прежде всего соображения о внешнеполитических осложнениях, которые выбор царя может навлечь на Речь Посполитую. Так, для них было несомненно, что начнется война с Турцией, наступит конфликт с немецкими князьями и Габсбургами, наконец, Речи Посполитой придется и далее участвовать в Ливонской войне[224]. Менаду тем, рассуждали они, Россия — это не тот сильный союзник, который поможет Речи Посполитой преодолеть столь значительные затруднения. Речь Посполитая (и прежде всего Польша) — вообще более сильное государство, чем Россия, хотя она и меньше размером, но гораздо более населена и богата[225], а теперь Россия — совсем обеднела из-за частых поражений, угона массы населения в полон татарами и непрерывных расправ царя над своими подданными[226]. Такие оценки антирусскими публицистами военных возможностей России не только должны были подорвать доверие к доводам сторонников царя, но и дать обоснование для их собственной внешнеполитической программы. Не соглашаясь почти ни в чем со своими оппонентами из промосковского лагеря, публицисты других направлений молчаливо сходились с ними в одном: лишь выбор русского кандидата на польский трон мог привести к мирному разрешению противоречий между двумя восточноевропейскими державами. Отказ от выбора царя означал войну. В такой ситуации для противников царя приобретал значение вопрос, кто из возможных кандидатов на польский трон смог бы успешно вести борьбу с Иваном IV.

Теоретически, вероятно, наибольшее внимание с этой точки зрения могли привлечь к себе Габсбурги — правители наиболее крупной из соседствующих с Речью Посполитой держав. Кандидатура эрцгерцога Эрнеста, сына императора Максимилиана II, пользовалась поддержкой целого ряда влиятельных магнатов и представителей духовенства, но широкие круги шляхты почти с самого начала «бескоролевья» проявляли глубокую враждебность к австрийскому кандидату. Основные причины этой враждебности достаточно выявлены польскими исследователями. Во-первых, австрийский эрцгерцог был представителем германской княжеской династии, немцем, а представление о извечной непримиримости интересов польского и немецкого народов было к этому времени прочно усвоено польской шляхтой[227]. Во-вторых, Габсбурги имели среди шляхты прочную репутацию правителей, которые на подчиненных им территориях пытаются ограничить привилегии сословий и подчинить их своему централизованному аппарату с его бесчисленными поборами. Наконец, шляхта опасалась, что с выбором Габсбурга Речь Посполитая окажется вовлеченной в долгую войну с Турцией, которая разорит страну, а император не сможет оказать полякам реальной помощи (об этом выразительно говорил пример разоренной турками Венгрии)[228]. Такая позиция едва ли не подавляющей части коронной шляхты уже осенью 1572 г. заставила, как это уже отмечалось, более реалистических польских политиков искать других кандидатов на польский трон.

Часть протестантской магнатерии (сенаторы Королевской Пруссии, некоторые предводители малопольских протестантов) и шляхты склонна была поддержать кандидатуру шведского короля Юхана III[229]. Уже осенью 1572 г. появились первые памфлеты, рекомендовавшие его шляхте[230]. Наряду с другими аргументами определенная роль была отведена в них и ссылкам на успехи Юхана III в войне с Россией, которую он уже с 1569 г. вел в Ливонии[231]. Назначение этих ссылок раскрывается в одном из сочинений, написанных для пропаганды шведского кандидата: «С этим соединением (Речи Посполитой со Швецией. — В.Ф.) шведское королевство, как могучая башня, всегда может быть нам полезно против Московского, так что если где-нибудь началась война, татары за деньги готовы, с другой стороны — шведы. С божьей помощью могли бы мы тогда у этого неприятеля не только свое назад отобрать, но и его собственное себе присвоить»[232]. Это рассуждение должно было убедить читателей в том, что именно выбор шведского короля на польский трон и военно-политический союз со Швецией обеспечат Речи Посполитой победоносное окончание восточной войны. Однако успехи Юхана III в войне с Россией далеко не были столь очевидными, как казалось некоторым публицистам прошведского лагеря. Характерно, что утверждения одного из анонимных публицистов о «счастьи» Юхана III в этой войне вызвало насмешливую реплику Я. Д. Соликовского: «С Московским счастливый, а что у него взял?»[233] Даже среди самих сторонников этого кандидата были известные сомнения на тот счет, сможет ли шведский король успешно справиться со стоящими перед Речью Посполитой трудностями[234]. Во враждебных шведской кандидатуре сочинениях эти сомнения выражались в несравненно более сильной форме: Юхан III «не может защититься ни от датского короля, ни от Московского, а как бы он нас защитил от неприятелей коронных»[235].

Ненадежность Швеции как союзника, недоверие к военно-политическим возможностям Шведского королевства обращали внимание шляхты к кандидатуре Генриха Анжуйского, представлявшего на выборах Францию, хотя и ослабленную религиозными войнами, но все же остававшуюся крупнейшей европейской державой того времени. О планах, связывавшихся господствующим классом Речи Посполитой с французской кандидатурой, позволяют судить обещания французских послов на элекции[236], несомненно подсказанные им польскими сторонниками Генриха Анжуйского. Послы обещали, что будет заключен «вечный союз» между Францией и Речью Посполитой и что Франция добьется прочного мира между Речью Посполитой и Турцией. Послы предложили также, чтобы французское правительство «на свои средства» (suis sumptibus) вело войну с Россией за возвращение земель, некогда входивших в состав Великого княжества. Помимо денежных субсидий, французский король должен был прислать для участия в будущих военных действиях 4-тысячный корпус гасконцев. Содержание изложенных обязательств ясно говорит о том, что польские феодалы, поддерживавшие французского кандидата, определенно брали курс на возобновление войны с Россией, которую они рассчитывали выиграть при поддержке Франции.

Таким образом, перед средним шляхтичем — читателем рассмотренных нами ранее произведений — обрисовывались две перспективы дальнейшего развития Восточной Европы. Одна обещала мир на востоке, но угрожала опасностью шляхетским вольностям. Другая же вела к возобновлению долгой и разорительной войны. Обе эти перспективы не могли полностью удовлетворить шляхту, отдельные группы которой пытались найти третье решение, при котором отпали бы отрицательные стороны обоих обрисованных выше вариантов.

Попытка такого решения дана в памфлете «De electione novi regis». В заключительном разделе этого сочинения анонимный автор специально рассматривает возможности избрания на польский трон русского кандидата. Свой разбор он начинает со следующей дилеммы: выгоды от мира с Россией неоспоримы, но вместе с тем Иван IV «с большой свирепостью действовал против нас, а над подданными своими и теперь чинит зверства»[237]. Поэтому царя можно бы избрать лишь на определенных условиях, при которых бы он «жестоким тираном быть не мог». Условия эти следующие: царь должен вместе со своей землей принять «христианскую веру и религию» (т. е., очевидно, католицизм), взять в жены польскую принцессу, передать свою казну в коронный скарб и, наконец, «на вечные времена» присоединить к Короне своих сыновей и всю свою землю «как была присоединена прусская земля»[238]. Содержание кратких высказываний автора памфлета позволяет раскрыть сопоставление его проекта с более подробным проектом (1572 г.) А. Чешельского, близким рассуждениям нашего памфлетиста не только своей основной идеей, по и рядом конкретных решений.

Ясно, что выбор Ивана IV должен был привести прежде всего к ликвидации Русского государства как самостоятельной державы и его превращению в зависимое от Речи Посполитой образование — «лен», подобный Прусскому герцогству. Тем самым Иван IV утрачивал положение самостоятельного правителя и оказывался в определенной зависимости от польских феодалов. Эта зависимость усугублялась «присоединением» его сыновей к Речи Посполитой, т. е. их передачей на воспитание и под опеку польско-литовских сенаторов, которые, очевидно, решали бы в будущем, кто из них унаследует по смерти Ивана IV польский трон, а кто будет «ленником» Речи Посполитой на московском троне… К этим заимствованным у Чешельского положениям аноним добавил еще один пункт, который должен был усилить эту зависимость: передача царского «скарба» в польско-литовскую казну не позволила бы Ивану IV использовать эти средства для создания собственной «партии» в Речи Посполитой. Проведение в жизнь этих условий должно было передать распоряжение будущими судьбами утратившей самостоятельность России в руки польско-литовских феодалов и поставить бывшего русского монарха в полную от них зависимость. При этом, по-видимому, не должны были затрагиваться сословные права русских феодалов, как не были ограничены сословные права прусских феодалов с превращением княжеской Пруссии в польский лен.

Высказывания памфлетиста показывают, что в отдельных вопросах он был способен мыслить более реалистично, чем Чешельский. Так, если Чешельский думал, что Иван IV согласится на подобные условия в обмен лишь за возможность видеть в будущем своего сына на польском троне, то анонимный автор предлагал в обмен за уступки польский трон самому Ивану IV. Вместе с тем он в отличие от Чешельского не ставил вопроса о раздроблении Русского государства, которое, как польский «лен», должно было сохранить свое единство. Этих уступок реализму было, однако, недостаточно для того, чтобы обрисованная в памфлете программа могла быть принята какой-либо влиятельной группировкой польской шляхты. Никаких откликов на нее в богатой публицистике 1572–1573 гг. не обнаруживается. Судя по всему главные группировки шляхетских политиков при всех различиях во взглядах хорошо понимали, что нет никаких оснований ожидать, чтобы Иван IV согласился на подобные условия.

В январе 1573 г. был созван конвокационный сейм. Французский посол Ж. Монлюк сообщал в Париж, что на сейме слушали московского посланца, объяснявшего, что действия Ивана IV в Ливонии направлены только против шведов и просившего «опасной грамоты» для царских послов. Влоцлавский воевода Ян с Кротошина предложил обсудить с посланцем и другие вопросы, но остальные участники сейма резко выступили против этого[239]. Отчет Ж. Монлюка дополняет донесение неизвестного лица, где указывается, что, по мнению участников сейма, царь «последний кандидат, о котором следовало бы говорить»; при этом упоминалось о его «бесконечных жестокостях»[240]. Хотя упоминание о московском посланце на конвокации не подтверждается данными других источников[241], все же представляется вероятным, что на конвокации произошло столкновение, закончившееся неблагоприятно для сторонников царя. На участников сейма, очевидно, уже успели оказать влияние многочисленные брошюры, авторы которых ярко описывали «тиранство» Ивана IV. Это, однако, еще не означало полного отхода шляхты от русского кандидата. Характерно, что французские дипломаты и после января 1573 г. продолжали выражать свою озабоченность развитием событий в Речи Посполитой[242]. Еще более показательно, что уже после конвокации появился ряд новых памфлетов, направленных против кандидатуры царя, в том числе знаменитая «Крушвицкая беседа» Я. Д. Соликовского, датированная 10 февраля 1573 г. В этом сочинении главный публицист «французской» партии пытался подкрепить доводы антирусских политиков ссылками на экономическое соперничество России и Речи Посполитой на европейском рынке, что не позволит царю проводить такую политику, которая соответствовала бы интересам обоих государств одновременно[243].

Выпуск новых памфлетов не привел к серьезному ослаблению позиций «промосковской» группировки коронной шляхты. 5 апреля папский легат сообщал в Рим, что кандидатура царя встречает полное одобрение (grandissimo applauso) дворян, особенно «еретиков»[244]. Хронист Р. Гейденштейн также констатировал, что «большая часть шляхты склонялась к царю»[245]. Однако когда 19 апреля М. Гарабурда зачитал в сенате «ответ» царя на литовские предложения[246], позиция шляхты резко изменилась. Царский «ответ» был жестоким ударом по планам «промосковской» группировки шляхетских политиков. Царь не только не был намерен отдать пограничные области для поселения беднейшей шляхты, но требовал передать ему Киев. Более того, вырисовывавшийся из царского «ответа» замысел Ивана ІV разорвать Люблинскую унию и добиться сепаратного избрания на литовский трон ставил под угрозу и результаты польской феодальной колонизации на землях Украины и Белоруссии. Требование же наследственной власти в Речи Посполитой было явным покушением на одну из главных шляхетских вольностей — свободу элекции.

Неудивительно, что после зачтения царского «ответа», как отметил М. Бельский, «когда это услышали, отпало у всех сердце от московского»[247]. И это свидетельство не единично. «Московит, — вспоминал в своих мемуарах Ж. Шуанен, — внушал нам страх, но письмо, которое он написал, сделало его столь одиозным, что не было никого, кто хотел бы сказать о нем одобрительно»[248]. 1 мая, еще до вступления выборов в заключительную стадию, австрийские послы могли сообщить Максимилиану II, что победы царя на выборах можно не опасаться[249].

Стоит отметить, что при этом шляхта отнеслась отрицательно и к той части русских предложений, которые касались заключения «вечного мира» и союза против турок между Москвой и Речью Посполитой, что со всей определенностью вытекает из хода дискуссий на элекционном сейме. Показательно, — когда сторонники императора, используя царский ответ в своих целях, пытались привлечь шляхту на сторону эрцгерцога и указывали, что выбор этого кандидата позволит сохранить мир на Востоке и даст возможность европейским державам совместно действовать против турок[250], их попытки оказались безрезультатными. Еще более важно, что на завершающем этапе дискуссии, когда, как заметил С. Ожельский, были важны те доводы, которые говорили в пользу Генриха Валуа или шведского короля[251], заметное место занял вопрос об оценке военно-политических возможностей кандидатов с точки зрения их способности вести войну с Россией. Шведские дипломаты приложили значительные усилия, чтобы убедить сенаторов и шляхту избрать Юхана III на польский трон и заключить военно-политический союз со Швецией. Идея такого союза, выдвинутая первоначально в речи шведских послов от 16 апреля[252], была затем облачена в более четкие формы в их обращении от 5 мая 1573 г. к шляхте[253]. Они заверяли, что Речь Посполитая и Швеция, объединив свои войска, легко изгонят Ивана IV из Ливонии, вернут назад земли, некогда «коварно» отнятые у Великого княжества московскими князьями, и вообще смогут расширить границы Литвы и Короны на Востоке за счет «враждебных земель». Эти предложения полностью одобрил и развил в большой речи один из ведущих коронных политиков краковский воевода Ян Фирлей. Восхваляя военные достоинства шведских войск, которые «в совершенстве знают, как вести войну в московском крае», оратор убеждал слушателей, что после соединения военных сил Речи Посполитой и Швеции «государство Московское несомненно рухнет»[254]. Речь Фирлея следует оценить, как принципиально новое явление в истории польской политической мысли. Весьма влиятельная группировка феодалов Короны устами одного из своих ведущих представителей не только одобрила программу военных действий против России в союзе со Швецией (что не было новостью), но и сформулировала конечную цель войны как полное поражение Русского государства.

Однако убедить господствующий класс Речи Посполитой в реальности своей внешнеполитической программы «прашведской» группировке не удалось. Решительным оппонентом Фирлея выступил один из ведущих литовских политиков староста жмудский Ян Ходкевич. Подвергнув критике и личность Юхана III, и его методы правления (по мнению Ходкевича деспотические), он недвусмысленно указал на ту основную причину, которая побуждала шведского короля добиваться польской короны: «Если поляки не возьмут его к себе королем, то Москва у него заберет все будущей зимой»[255]. Как указывает С. Ожельский, это выступление Я. Ходкевича сыграло решающую роль в провале шведской кандидатуры. Несомненно, высказывания наместника Сигизмунда II в Ливонии, признанного знатока балтийских дел, были достаточно авторитетными для собравшейся на сейм шляхты. Но немалое значение имел, вероятно, и тот факт, что развитие событий в Ливонии зимой — весной 1573 г. наглядно подтверждало правильность его прогнозов. Уже зимой 1573 г. русская армия взяла штурмом Пайде — один из главных шведских опорных пунктов в Эстонии[256]. Военный перевес России был очевидным. Это делало доводы Яна Ходкевича особенно убедительными и заставляло шляхетских политиков соглашаться с той оценкой, которую дал возможным последствиям унии со Швецией Я. Д. Соликовский: «Тягот бы нам прибыло, так как мы должны были бы защищать их (шведов. — Б.Ф.) от Москвы»[257]. После того как шляхта отвергла и австрийского, и шведского кандидата, «на поле битвы» остался один Генрих Анжуйский, который в мае 1573 г. и был провозглашен королем польским и великим князем литовским.

Таким образом, когда выяснилось, что программу мирной экспансии польско-литовских феодалов на Восток русское правительство принять не желает, господствующий класс Речи Посполитой склонился к решению возобновить вооруженную борьбу за господство в Восточной Европе, используя при этом войска и финансы Франции. Правда, за время короткого правления Генриха Валуа до войны между Россией и Речью Посполитой дело не дошло, однако принятые сразу по приезде Генриха в Польшу меры по усилению блокады Нарвы[258] — русского порта на Балтике — ясно показывают, в каком направлении должна была развиваться в ближайшее время внешняя политика страны.

Второе «бескоролевье» в Речи Посполитой и кандидатура Ивана ІV на польский трон (1574–1576 гг.)

Правление Генриха Анжуйского вопреки ожиданиям оказалось непродолжительным. В июне 1574 г., узнав о смерти своего брата Карла IX, он тайно бежал в Париж, и польский троп стал вакантным. Расчеты польско-литовских феодалов решить свои проблемы с помощью Франции рухнули. Господствующему классу Речи Посполитой предстояло искать нового кандидата на польский трон, выбор которого помог бы укрепить международное положение государства и удовлетворить социальные требования борющихся за власть феодальных группировок. Благодаря работам ряда исследователей (прежде всего В. Закшевского, Ф. Вержбовского, И. Мацурека), достаточно хорошо известна общая расстановка сил в господствующем классе Речи Посполитой во время второго «бескоролевья».

Из государей и вельмож, стремившихся занять опустевший трон, далеко не все сумели обеспечить себе поддержку сильных группировок польско-литовских феодалов.

Несмотря на большие усилия, затраченные шведским послом А. Лорихсом, так и не сложилось «прошведской» группировки ни в Короне, ни в Литве. Новые неудачи в войне с Россией способствовали дальнейшему падению в глазах магнатерии и шляхты политического авторитета и шведского правителя, и шведского королевства. На элекционном сейме осенью 1575 г. лишь 5–6 второстепенных политиков отдали свои голоса за Юхана III[259]. Небольшая, но политически активная группировка протестантской малопольской шляхты, объединявшаяся вокруг краковского воеводы П. Зборовского, поддерживала кандидатуру крупнейшего чешского магната Вилема из Рожмберка. С его избранием связывались проекты создания в Центральной Европе польско-чешского политического блока, который должен был стать базой для ведения войны с Россией (сам претендент обязывался пожертвовать на войну 2 млн. золотых). Однако связанная с реализацией этого проекта перспектива усиления протестантизма в стране оттолкнула от него католическую шляхту, а сам В. Рожмберк — подданный Максимилиана II — не решился пойти на открытое единоборство с претендовавшими на польский трон Габсбургами[260]. Ряд влиятельных коронных политиков поддерживали кандидатуру феррарского герцога Альфонсо д'Эсте, но этот владелец маленького итальянского княжества также не посмел открыто противостоять Габсбургам[261]. Не выдвигал открыто свою кандидатуру на первых этапах политической борьбы и семиградский воевода Стефан Баторий, не имевший ни в Литве, ни в Короне своей сильной «партии»[262].

Такая нерешительность претендентов лишь отчасти объяснялась опасениями столкнуться со всем могуществом Австрийского дома. Не меньшее значение имело то обстоятельство, что в Речи Посполитой на протяжении 1574–1575 гг. сложилась влиятельная политическая группировка, готовая посадить на польский трон австрийского кандидата[263]. В Короне к числу его приверженцев принадлежал целый ряд представителей высшего католического клира, которым после долгих усилий удалось привлечь на свою сторону самого главу католической церкви архиепископа Я. Уханьского, а также многих светских сенаторов. Еще более сильными были позиции этой группировки в Великом княжестве, где подавляющая часть литовских магнатов последовательно поддерживала Габсбургов на протяжений всего второго «бескоролевья»[264]. Несомненно, как и в предшествующие годы, светские и духовные магнаты обеих частей Речи Посполитой связывали с победой австрийского кандидата планы установления магнатской олигархии в стране[265]. Наряду с этим следует выделить и некоторые мотивы, характерные именно для позиции литовцев. В соглашении литовских магнатов от 1 ноября 1574 г. необходимость выбора австрийского кандидата аргументировалась следующим образом: «С таким государем может быть [установлен] не только мир границам нашим… но и соглашение между главными христианскими государями против всех поганых врагов Креста Святого. И великий князь Московский еще на прошлой элекции через пана Гарабурду сообщал, что он желает этого»[266]. Ссылка на М. Гарабурду ясно показывает, что решение о поддержке австрийского кандидата сложилось у литовских магнатов под воздействием результатов русско-литовских переговоров. Не веря в успех войны против России и понимая невозможность подчинить русское правительство своим расчетам, литовские политики искали возможность выхода в предложенном Иваном IV проекте антитурецкой коалиции. Совместная война России, Речи Посполитой и империи Габсбургов против Турции (как следствие выбора австрийского кандидата) способствовала бы, согласно их расчетам, установлению длительного мира между Россией и Речью Посполитой и сохранению господства литовских феодалов над белорусскими землями. Принять это решение было тем легче, что с началом войны против Турции земли Великого княжества наверняка оказались бы вне сферы военных действий.

Кандидатура Ивана IV, как отметил уже В. Закшевский[267], в рядах сената не имела почти никакой поддержки: на собравшемся осенью 1575 г. элекционном сейме лишь двое сенаторов в своих выступлениях упомянули о возможности выбора царя. Вместе с тем уже на первых этапах политической борьбы Иван IV без всяких усилий с его стороны стал главным кандидатом литовской[268] и польской[269] шляхты на польский трон. Одной из главных причин нового обращения шляхты к кандидатуре русского царя было, как отметил уже В. Закшевский[270], наступившее в 1574–1575 гг. обострение отношений между магнатерией и шляхтой. Из компромисса феодальных группировок, который привел к избранию Генриха Анжуйского, всю выгоду извлекли магнаты. Пользуясь неопытностью молодого короля, они за краткий период его правления сумели завладеть значительной частью королевских имений, а теперь вынашивали планы установления магнатской олигархии. В ответ на эти действия в шляхетской среде получила популярность идея новой «экзекуции добр», более строгой чем первая, «если только не московской», т. е. проведенной путем расправы с магнатами[271]. В этих условиях взгляды шляхтичей обращались к Ивану IV как правителю, который решительными действиями мог бы сломить власть магнатов[272]. Разумеется, при этом речь не шла о каких-то уступках русскому монарху. Иван IV по-прежнему оставался для его сторонников «вторым Ягайлой» — орудием для осуществления внутри- и внешнеполитических концепций шляхты.

Главную силу этого лагеря составляли «рутены». Уже Ф. Коммендоне в 1573 г. констатировал, что именно они отстаивали кандидатуру царя[273]. О том, что почти «вся Русь» поддерживает кандидатуру Ивана IV, писали во время второго «бескоролевья» и папский нунций в Рим, и литовские сенаторы в Вену[274]. Из содержания их сообщений видно, что указанный термин охватывал и православных украинских феодалов Волыни и Киевщины, и польских шляхтичей юго-западных земель Короны («Русского» воеводства). При этом именно вторая из указанных групп отличалась наибольшей активностью. Нунций специально отмечал деятельность «русских» родственников примаса[275], членов семьи Уханьских, — шляхтичей Белзского воеводства. На элекционном сейме осенью 1575 г. Павел Уханьский был главным оратором «промосковского» лагеря. Известно также об общем решении польской шляхты Белзского, Русского и Подольского воеводств на предэлекционном сеймике поддержать на выборах кандидатуру Ивана IV[276]. То, что наибольшую политическую активность проявляла именно эта группировка шляхты, представляется глубоко закономерным. Осуществление «соединения» с Россией максимально соответствовало интересам этой группировки господствующего класса Речи Посполитой — главной силе польской феодальной колонизации на Востоке. «Соединение» должно было открыть для нее необъятные просторы «Московского царства» и одновременно обеспечить надежную защиту ее украинских имений от турецких и татарских набегов.

Правда, условия, предложенные Иваном IV через М. Гарабурду, были неприемлемы, но, по свидетельству М. Бельского, уже во время элекции часть шляхты сочла эти условия вымыслом враждебных царю литовских магнатов[277]. По мере обострения отношений с магнатерией эта версия стихийно получала в шляхетской среде все большее распространение. Однако намерения царя оставались неясными и неудивительно, что с самого начала «промосковский лагерь» стал энергично искать контактов со своим кандидатом. Дело было нелегким, так как М. Радзивилл и Я. Ходкевич поставили дозоры на литовско-русской границе, чтобы воспрепятствовать сношениям между русским правительством и польской шляхтой[278]. Все же сторонникам Ивана IV удалось найти путь к нему через литовского магната Яна Глебовича, зятя Яна с Кротошина.

В своих письмах к Ивану IV, написанных летом — осенью 1574 г., литовский вельможа информировал царя о плане созыва в Стенжице в мае 1575 г. сейма для решения вопроса о судьбе польского трона и от имени сторонников Ивана IV в Литве и Короне настоятельно советовал выслать на проектируемый съезд русских послов. «А не пошлешь никого, — писал Я. Глебович, — не начаися (стать польским королем. — Б.Ф.), бо цесарь крестьянский и много иных государей послы готовят». Послы Ивана IV, указывал он далее, должны прежде всего сообщить, что царь намерен дать присягу соблюдать шляхетские права и вольности. К письму был приложен текст «Генриховских артикулов» и других обязательств Генриха Валуа и Карла IX[279], что, очевидно, должно было, по мысли Я. Глебовича, помочь русским политикам подготовить текст соответствующих обязательств от имени царя. Без таких обязательств царь не может рассчитывать на успех, «не будучи дедичом пашей земли»[280].

Так Иван IV был поставлен в известность о положении в Речи Посполитой и о том, что ждут от него его сторонники. Он, однако, отказался следовать их рекомендациям и не отправил в Стенжицу своих послов. Одной из причин такой сдержанности было, несомненно, то обстоятельство, что судьба польского трона оставалась неясной с правовой точки зрения. Несмотря на бегство Генриха Анжуйского из Польши, он не был низложен «станами» и юридически оставался польским королем. На эту сторону дела царь не преминул указать Я. Глебовичу в своем ответе, отклоняя его предложение. «Тому как возможно сстатися, — писал он, — что украсти государство и украдом на государство приехати и послов своих; послати, а король неведомо будет, неведомо не будет». Такое посольство будет для царя лишь «за поспешно я собе в укоризну»[281]. Сдержанность Ивана IV была результатом понесенной им незадолго до этого неудачи: когда уже после избрания Генриха Анжуйского в Москву прибыл польский гонец А. Тарановский для переговоров о продлении перемирия, он уверил царя, что Генрих Анжуйский в Польшу не приедет. Положившись на эти заверения, Иван IV обратился к польской и литовской «радам» с просьбой об опасной грамоте для «великих послов», которых он был намерен отправить в Польшу для переговоров об условиях «соединения»[282]. Когда Генрих Анжуйский все же прибыл в Польшу, царь и его советники оказались в неудобном положении. Поэтому в Москве были твердо намерены на этот раз не повторять подобной ошибки. Учитывая, однако, всю важность дела, можно все же думать, что русское правительство решилось бы пренебречь этими моментами, если бы оно могло быть уверено в конечном успехе своей акции. Но оснований для такой уверенности у царя и его советников не было. В возникновении сомнений относительно возможности выбора Ивана IV на польский трон не последнюю роль сыграл тот же А. Тарановский.

Не посвященный в махинации литовских политиков, посланец невольно выдал Ивану IV их игру, рассказав, как собравшаяся на элекции шляхта долго и безрезультатно ждала русских послов, а затем решила, что видно царь не хочет стать польским королем[283]. В гневе царь отправил к литовским сенаторам послание, в котором перечислял «все збродни, чим его отселе з Литвы сводили»[284]. Разумеется, после этого доверие в Москве к исходящим из Литвы предложениям сильно упало. Во-первых, не могла внушать большого доверия и личность Я. Глебовича, от которого, как ясно видно из царского ответа на письмо последнего, с момента его выезда из России не поступало никаких известий. Во-вторых, А. Тарановский сообщил царю, что присланные на элекционный сейм М. Гарабурдой царские «кондиции» включали в себя такие пункты (например, отмена вольной элекции), которые «были против вольностям и правам нашим» и «оскорбили панов Короны Польской и Великого княжества Литовского»[285]. Ознакомившись затем с «Генриховскими артикулами», царь и его советники могли уже составить себе полное и всестороннее представление о глубоких различиях между тем объемом власти, которого добивался для себя Иван IV как король польский, и тем, который готов был предоставить своему монарху господствующий класс Речи Посполитой. При учете всех этих обстоятельств отказ русского правительства от официальной дипломатической акции становится вполне понятным.

Однако это не означало, что оно было готово ограничиться ролью пассивного наблюдателя событий. Царь и его советники Афанасий Нагой и дьяк Ерш Михайлов воспользовались приездом в Москву по торговым делам польского шляхтича К. Граевского[286], чтобы через него неофициально передать литовской и польской шляхте новый вариант русских условий унии между Россией и Речью Посполитой. Известное представление об этих условиях дают записанные в литовской канцелярии со слов неудачливого посланца «Артикулы от князя великого московского через Криштофа Граевского сказаны»[287]. Так, Иван IV добивался, чтобы его коронация была проведена «не через арцыбискупа, але через митрополита», и настаивал, чтобы за ним был признан царский титул, который начинался бы с Киева, а лишь за ним шла Польша, доказывая «стародавность народов цесарства русского, который… с давне пред нашими монархи было». Одновременно в связи с этим был поднят и вопрос о передаче России Киева[288]. Первым пунктом в «Артикулах» зафиксировано требование, чтобы объединенные восточноевропейские державы «все посполом волное и едностайное обирание пана мели одного з народу его покол дом его ставати будет», т. е. речь шла об установлении наследственной власти царского рода в будущей восточноевропейской федерации. Все эти условия были без существенных изменений почерпнуты из царского «ответа» (март 1573 г.) М. Гарабурде, в котором они составляли самую существенную часть. Наряду с этим в «Артикулах» можно отметить и новые моменты. Это прежде всего описание состава будущей «рады» нового государственного образования: первое место в ней должен был занять (очевидно, в соответствии с разработанными в Москве историко-правовыми конструкциями) воевода киевский, а «потом рада московская так переплетаючи, як литовскую с корунною». Так, в московских проектах наряду с наследственной властью царского рода появляется еще один связующий элемент: общий сенат, объединяющий в своем составе вельмож всех трех частей будущего государственного объединения. Кроме того, царь выражал согласие по избрании на польский трон созвать специальное собрание для «разезнанья и померкованья веры», с тем чтобы Иван IV имел возможность окончательно решить, какой религии ему следует держаться. Такое обещание, по существу мало к чему обязывавшее Ивана IV, было явно направлено на то, чтобы смягчить возражения тех групп господствующего класса Речи Посполитой (прежде всего, католического духовенства), которые выступали против кандидатуры царя по вероисповедным мотивам.

Для установления социальной среды, которой был адресован новый русский проект, интерес представляет выдвинутое Иваном IV в «Артикулах» условие «абы ему вольно было давати оселости звлаща в пустых краях, которых есть в Москве немало, людем тым, котори бы того годне заслуговали». Несомненно, этим Иван IV делал шаг навстречу тем слоям шляхты, которые выступали за избрание царя, рассчитывая с его помощью получить новые возможности для феодальной колонизации и тем улучшить свое материальное положение. Однако Иван IV при этом проявил сдержанность (в «Артикулах» говорится прямо лишь о «пустых», т. е. незаселенных землях), а форма, в которую он данное условие облек (требование ничем не ограничивать монарха при раздаче данных земель), говорит за то, что в планах русских правителей подобные раздачи выступали, по-видимому, как одна из мер, направленных на укрепление власти царя над своими новыми подданными.

Таким образом, вразрез с рекомендациями его сторонников царь не пожелал стать правителем Речи Посполитой на условиях «Генриховских артикулов» и признать за шляхтой право на свободную элекцию. Наоборот, идя на ряд мелких уступок шляхте, он пытался добиться принятия с ее стороны главных положений разработанного в Москве государственно-правового устройства.

Думается, что обнародование этих условий могло явиться новым тяжелым ударом по планам польских шляхетских политиков. Однако К. Граевский не смог выполнить своей миссии, так как на обратном пути был арестован литовскими сенаторами. По-видимому, сидя в тюрьме, он, чтобы добиться вмешательства шляхты и освобождения, подверг царские условия существенным изменениям. В его письме брату Петру[289], распространявшемся среди съезжавшейся в Стенжицу шляхты, при изложении предложений царя отсутствовали все неприемлемые для польской шляхты условия, а на первом месте фигурировало заявление, что Иван IV «хочет соединить свои народы с Полыней такими узами, как некогда Ягайло соединил [с Польшей] Литву». «Письмо Граевского», несомненно, немало способствовало тому, что среди собравшейся в Стенжице польской шляхты сторонники московского кандидата решительно преобладали[290]. К ним хотели присоединиться и литовские шляхтичи, отправившие к полякам посла городенского повета К. Кунсовича с предложением «цысаря крестьянского на государство не взять и иных, только бы… нам видеть у нас на государстве Московского государя». Лишь поспешно арестовав Кунсовича и оказав прямое давление на шляхту Великого княжества, литовские сенаторы сумели предотвратить ее соединение с польскими сторонниками кандидатуры царя[291].

[218] Ibid., s. 405.

[219] Ibid., s. 445. По тем же соображениям отвергалась кандидатура царевича, так как «от волка овца не родится». — Ibid., s. 353.

[220] Ibid., s. 408.

[221] Czubek J. Pisma…, s. 55, 425.

[222] Ibid., s. 446.

[223] Ibid., s. 52.

[224] Ibid., s. 405, 425, 434.

[225] Ibid., s. 432.

[226] Ibid., s. 425.

[227] Не случайно, в публицистических текстах 1572–1573 гг. можно найти в несколько измененной форме знаменитую пословицу: «Jak świat światem, nie będzie Polak Niemcowi bratem» (Пока стоит мир, поляк немцу братом не будет). — Tazbir J. Rzeczpospolita i świat. Studia z dziejów kultury XVII w. Warszawa, 1971, s. 37.

[228] Подробную характеристику взглядов шляхты на австрийского кандидата см.: Gruszecki S. Walka…, s. 108–121.

[229] О шведской кандидатуре см.: Plaza S. Próby reform ustrojowych w czasie pierwszego bezkrólewia (1572–1574). Kraków, 1969, s. 87–89; Gruszecki S. Walka…, s. 177–178.

[230] C уверенностью это можно утверждать о памфлете «Circumstantiae albo kondycye Które za sobą ma król szwedzki», поскольку полемический ответ на это сочинение датирован ноябрем 1572 г. (Kotarski Е. Publicystyka Jana Dymitra Solikowskiego. Toruń, 1970, s. 110).

[231] Czubek J. Pisma…, s. 426.

[232] Ibid., s. 465–466.

[233] Ibid., s. 465.

[234] Ibid., s. 426.

[235] Ibid., s. 443.

[236] Ibid., s. 504–505.

[237] В других отношениях, по мнению автора, это достойный правитель: «храбрый, могущественный».

[238] Czubek J. Pisma…, s. 403.

[239] Ж. Монлюк — Карлу IX. 22 января 1573 г. — Noailles de Е. Henri de Valois et la Pologne en 1572, t. III. Paris, 1867, p. 220.

[240] Ibid., p. 280.

[241] Какой-либо русский гонец, побывавший в Речи Посполитой в начале 1573 г., не упоминается ни в текстах русско-польской дипломатической документации этого времени, ни в сохранившемся описании утраченной посольской книги (см.: Описи царского архива XVI в. и архива Посольского приказа 1614 г. М., 1960, с. 109).

[242] См., например, отзыв французского посла в Венеции от апреля 1573 г. о Московите, «которого сегодня предпочитают другим» (Charriere Е. Negotiations de la France dans le Levant, v. III. Paris, 1856, p. 386). Аналогичного характера отзыв содержится в письме французского посла в Константинополе от 4 июня 1573 г. (Ibid., р. 391).

[243] Czubek J. Pisma…, s. 479–481.

[244] Uchańściana, t. IV. Warszawa, 1892, s. 57.

[245] Heidenstein R. Dzieje Polski od śmierci Zygmunta Augusta do roku 1594 ksiąg XII, t. I. SPb., 1854, s. 71.

[246] Orzelski S. Bezkrólewia ksiąg ośmioro czyli dzieje Polski od zgonu Zygmunta Augusta r. 1572 do r. 1576, t. I. SPb. — Mohylew, 1856, s. 92.

[247] Bielski M. Kronika polska, t. 3. Sanok, 1856, s. 1311.

[248] Choisnin J. Memoires…, р. 414.

[249] Kraushar А. Olbracht Łaski wojewoda sieradzki, t. I. Warszawa, 1888, s. 209–210.

[250] Orzelski S. Bezkrólewia…, s. 125.

[251] ibid, s. 132.

[252] Ibid. s. 62; Broel-Platter W. Zbiór…, t. III, s. 167.

[253] Ibid., s. 174–175.

[254] Orzelski S. Bezkrólewia…, s. 130.

[255] Ibid, s. 133–134.

[256] Разрядная книга 1475–1598 гг. М., 1966, с. 248–249.

[257] Czubek J. Pisma…, s. 493.

[258] Attman A. Den ryska marknaden і 1500 taiets baltiska poiitik. Lund, 1944, s. 245–246.

[259] О шведской кандидатуре см.: Zakrzewski W. Po ucieczce Henryka. Dzieje bezkrólewia, 1574–1575. Kraków, 1878, s. 223–224, 394–395.

[260] О кандидатуре Рожмберка см.: Масůrек J. Cechove а Połaci v druhe polovine XVI stoleti. Praha, 1948, roz. II.

[261] О кандидатуре Альфонсо д'Эсте см.: Zakrzewski W. Po ucieczce…, s. 217–222.

[262] Bazylow L. Starania Stefana Batorego o koronę polską.— Nauka i sztuka, 1948, t. 7, s. 22–25.

[263] Формирование «проавстрийского» лагеря в Речи Посполитой детально прослежено в работах В. Закшевского (Po ucieczce…) и Ф. Вержбовского (Zabiegi cesarza Maxymiliana о koronę Polską.— Ateneum, 1879, t. 4).

[264] Тексты соглашений литовских магнатов с обязательством поддерживать кандидата Габсбургов на выборах см.: Czart., 2242, п 33–34; BOZ, N 1809/I, к. 23; AGAD. Archiwum Zamoyskich, N 3081, к. 43, 46–48.

[265] Не случайно, что если Габсбурги выдвигали кандидатуру второго сына императора эрцгерцога Эрнеста, то сенаторы настаивали на выборе самого Максимилиана II, несомненно рассчитывая на то, что император по-прежнему будет пребывать в Вене, а реальная власть сосредоточится в руках сената.

[266] Лаппо И. И. Великое княжество Литовское за время от заключения Люблинской унии до смерти Стефана Батория, т. 1. СПб., 1904, с. 118; см. также: Archiwum Jana Zamojskiego kanclerza і hetmana wielkiego koronnego, t. I. Warszawa, 1904, N 53.

[267] Zakrzewski W. Po ucieczce…, s. 418.

[268] О позиции литовской шляхты см.: Floria В. Magnateria litewska a Rosja w czasie drugiego bezkrólewia. — Odrodzenie i reformacja, XXVII. Warszawa, 1977, s. 146–147.

[269] О позиции польской шляхты см.: Zakrzewski W. Po ucieczce…, s. 227; Викентий Лаурео, молдавский епископ, папский нунций в Польше и его неизданные донесения кардиналу Комскому. Варшава, 1887, с. 76.

[270] Zakrzewski W. Po ucieczce…, s. 395.

[271] Pałucki W. Drogi i bezdroża skarbowości polskiej XVI i pierwszej po'owy XVII wieku. Wroclaw, 1974, s. 102–103.

[272] Викентий Лаурео…, с. 244.

[273] Uchanściana, t. IV. Warszawa, 1892, s. 75 (донесение от 24 апреля 1573 г.).

[274] Викентий Лаурео…, с. 244; Вержбовский Ф. Посольство Иоанна Кобенцеля в Москве в 1575–1576 гг. — Варшавские университетские известия, 1896, VII, с. 9–10. Приложения, с. 33.

[275] Викентий Лаурео…, с. 260.

[276] Orzelski S. Bezkrólewia ksiąg ośmioro czyli dzieje Polski od zgonu Zygmunta Augusta, t. II. SPb. — Mohylew, 1856, s. 259. О сторонниках Ивана IV в Русском воеводстве см. также депешу феррарских послов от 22 февраля 1575 г. — PAN, rkp. 8717, s. 65.

[277] Bielski M. Kronika polska, t. 3. Sanok, 1856, s. 1311.

[278] Orzelski S. Bezkrólewia…, t. II, s. 113.

[279] Отдел рукописей Государственной библиотеки им. В. И. Ленина (ор ГБЛ). Собрание Троице-Сергиевой Лавры (далее — Тр.), II, № 17, л. 198–203 («Артикулы Геириховские»), л. 203–204 (предвыборные обещания Генриха Валуа), л. 205–208об. (Обещания Карла IX).

[280] Лишь вопросы о «послушенстве папе» и титулатуре будущего монарха как особо сложные для урегулирования могли бы быть, по его мнению, отложены до окончательного решения в будущем. — Там же, л. 193об.–198.

[281] Там же, л. 217 с об.

[282] Об этом эпизоде подробнее см.: Новодворский В. Борьба за Ливонию между Москвою и Речью Посполитою. СПб., 1904, с. 10–19.

[283] Там же, Приложение, с. 17–18.

[284] Акты Западной России, т. III. СПб., 1848, с. 170.

[285] Новодворский В. Борьба за Ливонию…, Приложение, с. 19.

[286] Этой версии о целях его поездки держался сам К. Граевский при его допросе литовскими сенаторами в августе 1575 г. См.: Показания польского шляхтича Криштофа Граевского о своей поездке в Москву, с предисл. И. С. Рябинина. — Чтения Общества Истории и древностей российских, 1905, кн. 1. По сообщению одного из австрийских агентов в Польше, он был отправлен в Москву Зборовскими. — Biblioteka Jagiellońska w Krakowie, rkp. 6314/ІV (копии документов из Венского архива), s. 134 v.

[287] Источниковедческую характеристику и публикацию этого текста см.: Флоря Б. И. Артикулы, сказанные через Криштофа Граевского — важный источник по истории русской внешней политики 70-х годов XVI в, — Археографический ежегодник за 1975 год. М., 1976, с. 334–338.

[288] В «артикулах» об этом не говорится, однако, отвечая на вопросы о содержании его беседы с царем, К. Граевский сообщил, что «он не слыхал ни одного намека на Ливонию, а слышал только о Киеве» (Показания…, с. 11).

[289] Изложение этого документа см.: Orzelski S. Bezkrólewia…, t. II, р. 115–117.

[290] Об этом свидетельствуют современники: Викентий Лаурео…, с. 76; Orzelski S. Bezkrólewia…, s. 106–107; Korespondencja Hieronima Rozrażewskiego, t. 1. Toruń, 1937, s. 133.

[291] Об этом эпизоде см.: ЦГАДА, ер. 79 (Сношения России с Польшей), кп. 10, л. 11 с об. (Статейный список Ф. Ельчанипова).