Русско-польские отношения и политическое развитие Восточной Европы во второй половине XVI – начале XVII вв.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В Восточной Европе, организованной под эгидой Польского королевства, польские политики готовы были отвести определенное место и литовским феодалам, но место все же подчиненное, второстепенное. Не случайно одним из главных лозунгов их восточной политики было требование «втеления» Литвы в состав Польского Королевства. Признавая сложившуюся в литовской правящей среде версию о происхождении литовцев от древних римлян[20], польский историк тем самым готов был отвести Литве почетное место в семье европейских народов. С другой стороны, несомненно, не было случайностью охотное подчеркивание хронистом факта прежней зависимости Литвы от русских князей, облагавших Литовскую землю данями[21].

При осуществлении своих планов польские политики XV в. не считали нужным принимать в расчет деятельность политических центров на территории Великороссии, упоминания о которых в хронике Длугоша случайны и отрывочны. Однако к концу 70-х годов XV в. отношение польских политиков стало меняться, о чем свидетельствует обширная запись (внесена Длугошем в 1479 г., незадолго перед его смертью[22]) об освобождении России от татарского ига. Особенно интересен заключительный раздел записи, где излагаются предостережения короля Казимира литовским панам, намеревавшимся начать войну с Россией: русский государь — противник сильный и могущественный, а в будущем конфликте на его стороне будет еще и поддержка «русского» населения Великого княжества, так что, начав войну с Россией, литовские паны добьются скорее своей гибели, чем победы. Эти предостережения, несомненно, — отголосок определенных дискуссий в кругах польских; политиков. Они неоднократно привлекали к себе внимание исследователей, анализировавших приведенный рассказ с разных точек зрения. Для нас он интересен как показатель того, что к концу 70-х годов XV в. польские политики не только зафиксировали сам факт появления на международной арене новой крупной политической силы, но и вынуждены были серьезно задуматься над тем, какие последствия может иметь, этот факт для господства польских и литовских феодалов над белорусскими и украинскими землями.

Вскоре конкретная деятельность великорусского политического центра дала вполне четкий и недвусмысленный ответ на вопросы, вставшие перед польскими политическими деятелями. Уже на исходе XV в. русское правительство выступило на международной арене с четкой, программой переустройства Восточной Европы.

Если выдвинутые польскими и литовскими феодалами: программы политического переустройства Восточной Европы складывались в обстановке польской и литовский феодальной экспансии на восток и в известной мере служили закреплению уже достигнутых результатов, то политическая программа великорусского политического) центра, с одной стороны, была целиком обращена в будущее, а с другой стороны, ее истоки были связаны с весьма древними слоями русской истории. Корни великорусской политической программы следует искать уже; в домонгольской владимирской традиции, где понятие О) этническом и культурном единстве древнерусской народности сочеталось с представлением о необходимости политического единства «Русской земли», что должны были; осуществить владимиро-суздальские князья[23].

Анализ летописных сводов, возникавших на территории Великороссии в XIV–XV вв., проделанный дореволюционными и советскими исследователями летописания[24], показывает, что на русском Северо-Востоке прочно сохранялось представление о единстве всей «Русской земли»[25], о главенствующей роли в ней Владимирского (затем Московского) центра и резко осуждались захваты отдельных русских княжеств иноземными правителями[26].

В условиях, когда сама Великороссия была политически раздробленной, не было возможности подкрепить это осуждение такими конкретными действиями, которые могли бы положить конец польской и литовской феодальной экспансии. Следует отметить, однако, что по мере того как объединение русских земель вокруг Москвы стало вступать в свою заключительную стадию, в русском обществе начал расти интерес к историческим судьбам тех частей «Русской земли», которые находились под иноземным господством. Резкое увеличение материала по истории южной Руси в составе древнерусских сводов второй половины XV в., как показал А. Н. Насонов, было связано «с новой политической ситуацией», складывавшейся после объединения Великороссии, «с открывавшимися перспективами борьбы за возвращение западных и юго-западных земель»[27].

Объединение большей части великорусских земель вокруг Москвы дало возможность великорусскому государственному центру уже в начале 90-х годов XV в. поставить вопрос о воссоединении украинских и белорусских земель как конкретную политическую задачу. Об этом говорят такие факты, как принятие Иваном III официального титула великого князя «всея Руси»[28] и внесение в текст русско-австрийского договора 1490 г. обязательства австрийской стороны оказывать помощь Ивану III, когда он начнет борьбу за включение в состав Русского государства княжества Киевского, которое «за собою дръжит Казимир, король польский и его дети, нашего государства руских земль»[29]. В результате последовавших на рубеже XV–XVI вв. русско-литовских войн в состав Русского государства вошли значительная часть Смоленщины и большая часть Левобережной Украины. При этом в борьбе за воссоединение этих территорий русское правительство активно поддерживала значительная часть местных феодалов, не говоря уже о других группах населения.

По-видимому, под воздействием этих успехов русское правительство приняло решение публично заявить на международной арене, что главной задачей его политики в Восточной Европе является объединение под властью московских великих князей всей государственной территории древнерусской народности. На мирных переговорах 1503 и 1504 г. русские дипломаты заявили, что не может быть подписан «вечный мир» с Великим княжеством, пока под властью литовских князей остаются русские земли, «отчина» предков русского государя. «Ано не то одно наша отчина, — заявляли русские представители от имени Ивана III, — кои городы и волости ныне за нами: и вся Русская земля, Киев и Смоленеск и иные городы… з божьего волею, из старины, от наших прародителей наша отчина»[30]. В употребленное здесь понятие «отчины», как справедливо указывает К. В. Базилевич, вкладывается одновременно и «этнографический и историко-политический смысл». С историко-политической точки зрения «отчина» Ивана III — это земли, принадлежавшие его «прародителям». Это воззрение типично для средневековой патримониальной идеологии, не проводившей различия между родовой собственностью и государственной территорией.

Однако оно приобретало иное содержание, когда «вотчина» прародителей отождествлялась с этнографическим понятием «Русская земля», т. е. территорией, заселенной восточными славянами. Заявляя, что «вотчиной» Ивана III является Русская земля, «вотчиной» литовских князей — Литовская земля, а вотчиной польских королей — Польша, русские государственные деятели по существу ставили вопрос о необходимости привести в соответствие политические и этнографические границы в Восточной Европе[31]. То, что при этом на первый план выдвигались не этнографические, а политико-правовые моменты, следует объяснять как устойчивостью патримониальных представлений в русской сословной монархии, лишь вступавшей в процесс своего формирования, так и самим характером межгосударственных контактов, носивших в то время форму персональных отношений между государями и династиями. Не подлежит, однако, сомнению, что для русских политиков и идеологов XVI в. имели важное значение оба указанных фактора[32], разумеется, не противореча друг другу, а находясь между собой в полном соответствии. В первых десятилетиях XVI в. в русской правительственной среде появились сочинения, дававшие дополнительное обоснование русской внешнеполитической программе.

Здесь прежде всего следует назвать Сказание о великих князьях Владимирских — памятник, возникший, как показала Р. П. Дмитриева, в первые десятилетия XVI в.[33] Исходя из тезиса, что Русская земля — «извечная» вотчина Рюриковичей, авторы Сказания подчеркивали особую древность этой династии, восходящей к римскому императору Августу, который некогда «обладал» всей вселенной. Этим подчеркивались особые права на власть московского великокняжеского рода и его особо почетное положение среди европейских династий. Право на это особое положение давал русским монархам и их царский титул, унаследованный от византийских императоров вместе с некогда принадлежавшими Августу регалиями. Тем самым, утверждая особое положение русского государя как наследника древних империй и династий, составители легенды не только укрепляли внутри страны представление об особой древности и высоком престиже «царской» власти, но и пытались обосновать особое место России в системе европейских государств, что должно было облегчить борьбу за воссоединение утраченных территорий.

Если это произведение все же лишь опосредствованно связывалось с русской программой политического развития Восточной Европы, то ее непосредственному обоснованию было посвящено Родословие литовских князей, образовывавшее фактически одно целое со Сказанием о князьях Владимирских[34]. Согласно этому памятнику, род литовских князей вел свое происхождение от «служебника» одного из смоленских княжат Гедимина, который был послан великим князем Юрием Даниловичем за Днепр «имати дани дарения». Пользуясь обстановкой смуты, Гедимин присвоил себе собранные средства и, наняв на них «множество людей», сумел стать великим князем на Литве «русских князей несъгласьем и междуусобиыми браньми». Правда, дети Гедимина старались поддерживать хорошие отношения с московскими князьями, неоднократно получали от них помощь и приняли православие, но уже его внуки Витовт и Ягайло перешли в «римскую веру», стали водить дружбу с «безбожным Мамаем» и нападать на русские земли. В итоге Витовт «заруби Киев и Чернигов и взят Брянск и Смоленск и приступиша к нему всей князи пограничныя с вотчинами от Киева даже и до Фоминьского»[35].

Таким образом, оказывалось, что на занятые ими русские земли литовские великие князья не имеют никаких прав, поскольку сама княжеская власть была приобретена их родоначальником на украденные у московских князей деньги, а их потомки воздали черной неблагодарностью за оказанные им благодеяния и изменили истинной вере. При этом история происхождения литовских князей составляла резкий контраст с рассказом о происхождении Гюриковичей. Одновременно сам захват русских земель литовскими князьями передвигался в эпоху как можно более позднюю — времена Витовта.

Сформулированная в Годословии версия происхождения литовских князей недолго сохраняла свой официальный характер. Она слишком чувствительно затрагивала интересы московских князей и бояр — потомков Гедимина — и поэтому в начале 40-х годов XVI в. была заменена иным рассказом, по которому Гедиминовичи признавались потомками полоцких князей. Однако и в этом рассказе в полной мере сохранялся тезис о незаконности власти Ягеллонов над белорусскими и украинскими землями, поскольку полоцкие князья — предки Гедимина — были, по новой версии, князьями-«изгоями», лишенными за измену своей доли в «Русской земле»[36]. Одновременно с еще большей силой стал звучать мотив о захвате русских земель Гедиминовичами с помощью «измены». В заявлениях русских дипломатов подчеркивалось, что «зашли… нашу отчину великие князья литовские неправдами», «израдою засел был Смоленск Витофт и Северу»[37]. Понятие «израды» было более детально раскрыто в специальном заявлении, где указывалось, что «предки государей наших, которых слуг своих жаловали городы, и они вь их государьские невзгоды изменным обычаем отъезжали и с теми городы ко государей ваших предком»[38].

Одновременно с поисками историко-правового обоснования уточнялись и границы той территории в Восточной Европе, которую русские правящие круги рассматривали как «отчину» династии Рюриковичей. До середины столетия русские политики предъявили свои права лишь на территории, входившие в состав Великого княжества (Киев, Волынь, Полоцк, Витебск), и, хотя при этом упоминались и «иные городы», их местоположение точно не определялось[39]. На мирных переговорах 1563–1564 гг. это понятие было конкретизировано[40]: в составленный русскими дипломатами список городов были включены все основные центры захваченной польскими феодалами Галицкой земли. Включение в список наиболее западного города этой земли — Перемышля ясно показывает, что русское правительство открыто объявило целью своей внешней политики возвращение всех занятых польскими феодалами западноукраинских земель.

Ликвидация феодальной раздробленности Великороссии и появление на международной арене новой мощной державы — Русского государства, способного померяться силами не только с Литвой, но и с Польшей, выдвижение русским правительством внешнеполитической программы, предусматривавшей полную ликвидацию политического господства польских и литовских феодалов на белорусских и украинских землях и его попытки проводить эту программу в жизнь — все это в корне изменило политическую ситуацию в Восточной Европе и наложило отпечаток на дальнейшую эволюцию польских и литовских концепций политического устройства данного региона. Сдвиги в политическом развитии Восточной Европы во второй половине XV — начале XVI в. означали крушение всей литовской внешнеполитической концепции. Сами литовские политики понимали ее нереальность в той обстановке, когда старая политическая структура Северо-Восточной Руси безвозвратно ушла в прошлое и вместо раздробленных княжеств Литве противостояло единое Русское государство. В этих условиях содержание литовских внешнеполитических планов изменилось: программой-минимум стало возвращение земель, потерянных в русско-литовских войнах конца XV — начала XVI в., а программой-максимум — ослабление Русского государства за счет отрыва от него ряда важнейших территорий. Характерно, что при заключении союза между Литвой и Крымом в 1506–1507 гг. хан Меняли-Гирей как наследник золотоордынских владык, следуя пожеланиям литовских политиков, «придал» «к Литовскому столцу» Новгород, Псков и Рязань[41]. Правда, в последующих документах Рязань как «литовская земля» не фигурирует, но притязания на Новгород и Псков стали с начала XVI в. постоянной частью литовской внешнеполитической программы[42].

Однако осуществление и этой гораздо более ограниченной, чем планы Витовта, программы было не по силам Великому княжеству. В войнах первых десятилетий XVI в. литовские феодалы не добились реальных успехов. Отражением военно-политической слабости Литвы были предложения литовских представителей на переговорах в середине XVI в. заключить «вечный мир» с Россией, если им будет возвращена хотя бы часть утраченных территорий[43].

Более того, даже сохранить свои прежние позиции Великому княжеству удавалось в значительной мере благодаря получению постоянной военной помощи из Польши. Это объективно усиливало зависимость Великого княжества от польских феодалов и побуждало последних к возобновлению попыток «инкорпорации» Великого княжества в состав Польской Короны. Эволюцию польских политических концепций в этих условиях можно проследить, сопоставляя хронику Я. Длугоша с сочинениями таких историков XVI в., как М. Меховский и М. Кромер.

Несомненно, при сравнении обнаруживается тесная текстуальная и идейная преемственность между сочинениями указанных авторов. Правда, представления Я. Длугоша о происхождении и родстве славянских народов, как не соответствующие более научным взглядам на происхождение народов, распространявшимся с быстрым развитием ренессансной науки в Европе вообще и в Польше в частности, были в основном оставлены[44]. Однако главный тезис о том, что украинские земли — старое владение польских королей эпохи Болеслава Храброго, полностью перешел на страницы последующих трудов. Дипломат и советник Сигизмунда II М. Кромер не только воспроизвел в своем сочинении рассказ Длугоша о строительстве пограничных столпов на Суле[45], но и нашел нужным отметить в повествовании о походе Казимира на. Галицкую землю в 1349 г., что речь шла о возвращении в состав Польского королевства его старых земель, потерянных в период феодальной раздробленности[46].

Но наряду с преемственностью следует выделить ряд новых моментов в общих исторических конструкциях польских историков. Это прежде всего резкое повышение удельного веса восточноевропейских проблем. Если у Длугоша «Московия» появилась на последних страницах его труда внезапно, вне связи с первоначальным замыслом автора, то в Хронике М. Кромера, изданной в 1557 г., уже во вступительной части труда особая глава посвящена истории возникновения Московского государства и характеристике соотношения между «Московским» народом и народом «Русским»[47]. При этом автор не пожалел усилий для доказательств, что возвышение Москвы относится к самому недавнему времени, а до этого она была одним из незначительных русских княжеств. Появление такой главы в Хронике ясно говорит о понимании ее автором того, что без каких-то сведений о «Московии» нельзя дать читателям полную картину современного развития. Это — показатель смещения сферы интересов польской правящей элиты на Восток. Новым является и еще более решительная, чем у Длугоша, солидаризация с литовской внешнеполитической программой, попытки ее историко-правового обоснования. Так, в своем Трактате о двух Сарматиях М. Меховский в полном противоречии с реальной действительностью поместил описание Новгорода и Пскова в том разделе, где описывались земли Великого княжества Литовского[48], а в перечень земель, утраченных Великим княжеством на рубеже XV–XVI вв., включил Можайск[49] — владение московских князей с XIII в. Претензии на этот город литовские дипломаты стали публично выдвигать через 40 лет после выхода труда Меховского[50] и едва ли не под влиянием знакомства с его сочинением.

Отмеченные положения позволяют утверждать, что на протяжении первой половины XVI в. происходит сближение польской и литовской внешнеполитических программ. Мощным фактором, ускорявшим это сближение, было сознание того, что политическая деятельность великорусского политического центра не только может привести к утрате тех украинских земель Великого княжества, которые в Кракове давно рассматривались как ближайший объект польской феодальной экспансии, но и ставит под угрозу господство польских феодалов на давно захваченных ими территориях западной Украины. Уже М. Кромер в 1557 г. сообщал своим читателям, что московские князья приняли титул «всея Руси»[51] и добиваются передачи им «всего панства русского по реку Березину»[52], а в 1564 г. Я. Кохановский упоминал в своем «Сатире» как об общеизвестном факте: «Moskiewski wziął Połocko i listy wywodzi. Ze prawem przyrodzonym Halicz nań przyhodzi»[53] («Московский взял Полоцк и доказывает в своих грамотах, что Галич принадлежит ему по наследству»).

Однако солидарность с Литвой по этим вопросам определяла лишь одну сторону польской позиции. Знакомство с рассказами хронистов о русско-литовских войнах конца XV — начала XVI в. позволяет выявить такую черту польской историографии первой половины XVI в., как стремление подчеркивать военные неудачи Великого княжества, его неспособность самому дать отпор могучему противнику[54]. Назначение этих высказываний раскрывается при обращении хронистов к рассказу о войнах Великого княжества в прошлом. Здесь мы читаем, что походы Витовта на Новгород и Псков закончились неудачно, когда он опирался лишь на собственные силы и, наоборот, он добился подчинения новгородцев и псковичей и обложил их тяжелыми данями, когда к нему пришла помощь из Польши[55].

Эти оценки ясно показывают, что польские политики хорошо понимали тяжелое положение Великого княжества, необходимость для него польской помощи, и это заставляло их снова ставить вопрос о реализации намеченных еще в XIV в. планов. При этом они рассчитывали использовать притягательность для шляхты Великого княжества польской модели общественного устройства. Не случайно М. Кромер, говоря о походах Казимира Великого на Галицкую землю, специально отметил, что местным феодалам было дано польское право и после этого «русские края никогда… от поляков не отпадали»[56].

Если зарождение концепций политического переустройства Восточной Европы было связано с началом польской и литовской феодальной экспансии на восточно-славянские земли, если перестройка этих концепций была вызвана затем образованием Русского государства, то следующей важной вехой политического развития Восточной Европы оказалась Люблинская уния 1569 г.

Между польской и советской историографией нет серьезных разногласий в определении конкретных причин, которые привели к заключению унии, и ее значения в истории Восточной Европы[57]. Новые неудачи, постигшие Великое княжество в период Ливонской войны (утрата Полоцка в 1563 г. и др.), повысили его заинтересованность в поддержке Короны, еще раз наглядно показав всем слоям литовских феодалов, что без активной помощи со стороны Польши они не могут сохранить свои позиции в Восточной Европе. Одновременно усилившийся в Великом княжестве конфликт между магнатерией и шляхтой, добивавшейся своего уравнения в сословных правах со знатью, привел к тому, что широкие круги феодалов Великого княжества стали активно добиваться унии с Польшей также потому, что они рассчитывали приобрести те же сословные права, что и шляхта Короны, где уже давно было установлено сословное равенство всех представителей господствующего класса.

В этих условиях, используя невыгодное для Великого княжества международное положение и притягательность своей модели общественного устройства для литовских, белорусских и украинских феодалов, польские политики сумели реализовать свою концепцию унии Короны Польской и Великого княжества Литовского, целью которой было удовлетворение старых устремлений польского господствующего класса. Правда, полной «инкорпорации» Литвы не произошло и Великое княжество продолжало и далее существовать как особый политический организм, но самим актом унии польским феодалам было предоставлено право приобретать владения на его территории. Что касается украинских земель Великого княжества, давно привлекавших польских феодалов, то они при заключении унии были отделены от Великого княжества и включены непосредственно в состав Польского Королевства. Тем самым были устранены все ранее существовавшие барьеры на пути колонизации польскими феодалами белорусских и украинских земель. Вместе с тем, хотя уния была по форме равноправным соединением двух политических организмов, переход украинских земель в состав Короны фактически закрепил ее руководящую роль во всем политическом организме нового государства — Речи Посполитой, ее решающий перевес над сильно сократившимся по своей территории Великим княжеством.

Характерной чертой этого нового государства было минимальное число общегосударственных институтов. Обе его составные части — Литва и Корона — сохранили каждая особую систему должностей, особую армию и финансы. Единственными общегосударственными институтами были королевская власть и высший орган законодательной власти — сейм. Причина такой неразвитости общегосударственных институтов заключалась в том, что устойчивость всего государства в целом обеспечивалась иными средствами.

Здесь следует особенно подчеркнуть тот, в настоящее время общепринятый тезис, что объединение произошло на базе распространения на литовских, белорусских и украинских феодалов всех тех прав и привилегий, которыми пользовалась в Короне польская шляхта. Тем самым обеспечивалась руководящая роль в новом политическом организме польских феодалов, чьи модель общественного устройства, культура, язык становились образцом для подражания, создавались условия для полонизации и окатоличивания белорусских и украинских феодалов. Мощным катализатором этих процессов была польская феодальная колонизация. Одновременно, поскольку ни в одной из соседних стран господствующий класс не обладал такой суммой прав и привилегий ни по отношению к народным низам, ни по отношению к государственной власти, однородный юридический статус господствующего класса придал Речи Посполитой определенную прочность еще до того, как с завершением процессов полонизации и католизации белорусских и украинских феодалов в XVII в. единство этого политического организма было скреплено дополнительно общностью языка и этнического самосознания, веры подавляющей части его господствующего класса.

Разумеется, эти сдвиги, означавшие серьезное ухудшение и социального положения, и условий национального развития белорусских и украинских народных масс, в дальнейшем привели к возникновению мощного народно-освободительного движения, потрясшего все государственное здание Речи Посполитой и открывшего дорогу к воссоединению Украины с Россией. Однако полное развитие это движение получило лишь через много десятилетий после заключения Люблинской унии. Во второй половине XVI в. оно лишь зарождалось и пока не принималось во внимание феодальными политиками восточноевропейских стран как первостепенный политический фактор. В этот период единственной силой, решавшей вопрос о будущем Речи Посполитой, был ее господствующий класс.

Для судеб русской внешнеполитической программы заключение унии имело большое значение. Серьезные трудности на пути к осуществлению этой программы наметились уже в первых десятилетиях XVI в. Исход восстания М. Глинского (1508 г.), а затем борьбы за Смоленск (1512–1514 гг.) ясно показали, что в отличие от ситуации рубежа XV–XVI вв. лишь незначительная часть господствующего класса Великого княжества проявила стремление к политическому сотрудничеству с Россией. Причины такой позиции основной массы господствующего класса белорусских и украинских земель Великого княжества до сих пор недостаточно выяснены: думается, тут сказалась и готовность литовского правительства нарушить монополию собственно литовских феодалов на «уряды», привлекая на важнейшие государственные посты представителей «русских» православных родов (Острожских, Ходкевичей и др.), и далеко зашедшее в первой половине XVI в. сближение государственного строя Великого княжества с моделью польского общественного устройства, что, несомненно, вызывало у белорусских и украинских феодалов опасения за судьбу своих сословных прав, в Московском государстве, где эти права были гораздо более скромными.

Правда, в широких народных массах стремление к воссоединению с Россией сохранялось, что нашло свое выражение, например, в действиях смоленского «мещанства», активно способствовавшего сдаче Смоленска войскам Василия III. Однако в феодальном обществе решающее значение имела позиция господствующего класса, и его отрицательное отношение к идее «соединения» с Россией бесспорно снижало шансы на практическое осуществление русской внешнеполитической программы в XVI в. После происшедшего в 60-х годах XVI в. нового сближения модели общественного устройства Великого княжества с моделью общественного устройства Польши еще более уменьшались возможности осуществления «соединения» с Россией на основе принятия украинскими и белорусскими феодалами русской программы «соединения». Действия украинских феодалов, не оказавших никакого сопротивления включению украинских земель в состав Польского королевства, ясно показывают, как это давно отмечалось в историографии, что они решительно отдали предпочтение своим сословным и классовый интересам перед национальными.

[20] Joannis Dlugossii annales…, lib. 1–2, s. 215–216.

[21] Ibid., lib. 5–6. Varsavia, 1973, s. 198.

[22] Joannis Dlugossii opera omnia, t. ХІУ. Cracovia, 1878, s. 697–698.

[23] См., например; «Слово о погибели русской земли» где определение границ «Русской земли» («отселе до угор и до ляхов…») сочеталось с утверждением, что «то все покорено было богом… великому князю Всеволоду». Бегунов Ю. К. Памятник русской литературы XIII в. М. — Л., 1965, с. 154–155.

[24] Здесь прежде всего следует отметить яркую и разностороннюю характеристику политических концепций русских летописцев XIV–ХV вв. в монографии: Лихачев Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М. — Л., 1947.

[25] Это объяснялось, конечно, не только основательным знанием предшествующей традиции, но и сохранением в XIV–XV вв., несмотря на возникшие политические барьеры, глубоких и разнообразных связей между отдельными русскими землями.

[26] См. например, оценки, содержащиеся в записях летописных сводов о походе Казимира на Галицкую Русь в 1349 г. или о взятии Витовтом Смоленска в 1405 г.

[27] Насонов А. Н. История Русского летописания (XI — начало XVIII в.), гл. VII. М., 1969.

[28] Из великокняжеской канцелярии грамоты с этим титулом начинают выходить с 1479 г. (Кучкин В. А. О времени написания Буслаевской псалтири. — В кн.: Древнерусское искусство. Рукописная книга. М., 1972, с. 223–224); в дипломатических документах он появляется в 1493 г. (Базилевич К. В. Внешняя политика Русского централизованного государства. Вторая половина XV века. М., 1952, с. 305, 317).

[29] Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными, т. I. СПб., 1851, стб. 37.

[30] Сб. РИО, т. 35. СПб., 1882, с. 460.

[31] Подробнее об этом см.: Базилевич К. В. Внешняя политика…, с. 509, 540–541.

[32] В памятниках русской общественной мысли ХVІ в. проводится достаточно ясное разграничение между понятиями «Русская земля» и «династия». Так, составители «Степенной Книги», ссылаясь на житие Стефана Сурожского, писали, что «и преже Рюрикова пришествия в Словенскую землю не худа бяше держава Словенского языка, воинствоваху бо и тогда на многия страны». ПСРЛ, т. XXI, ч. 1. СПб., 1908, с. 63.

[33] Дмитриева Р. П. Сказание о князьях Владимирских, М.—Л., 1955.

[34] Дмитриева Р. П. Сказание…, с. 73–109.

[35] Дмитриева Р. П. Сказание…, с. 179–181, 201–204; Пашуто В. Т. Образование Литовского государства. М., 1959, с. 73–75.

[36] Подробнее об этом см.: Флоря Б. Н. Родословие литовских князей в русской политической мысли XVI века. — В кн.: Восточная Европа в древности и в средневековье (в печати).

[37] Сб. РИО, т. 59. СПб., 1887, с. 579; Сб. РИО, т. 71. СПб., 1899, с. 240.

[38] Там же, с. 108.

[39] Там же, т. 35, с. 579–580, 627, 652; т. 59, с. 74–75, 79, 154–155, 274–276, 572.

[40] Там же, т. 71, с. 260.

[41] Акты, относящиеся к истории Западной России, т. II. СПб., 1848, № 6, с. 5.

[42] Сб. РИО, т. 35, с. 579–580, 627, 652; т. 59, с. 74–75, 274–276 и др.

[43] См., например: Сб. РИО, т. 59, с. 276.

[44] У М. Меховского эти рассуждения еще есть, но в Хронике М. Кромера они уже отсутствуют.

[45] Kromer М. Kronika polska. Sanok, 1857, s. 170.

[46] Ibid., s. 602–603.

[47] Kromer М. Kronika…, s. 28–З0.

[48] Меховский М. Трактат о двух Сарматиях. М. — Л., 1936, с. 106–108.

[49] Там же, с. 105.

[50] Сб. РИО, т. 71, с. 369.

[51] Kromer М. Kronika…, s. З0.

[52] Kromer М. Kronika…, s. 1346.

[53] Kochanowski J. Dziefa polskie. Warszawa, 1972, s. 66.

[54] Ограничимся здесь одним, но весьма показательным примером: в текст предостережений Казимира, заимствованный у Длугоша, Кромер вставляет слова о том, что Литва «из-за того, что долго не воевала, измельчала и изнежилась» (Kromer М. Kronika…, s. 1296).

[55] Kromer М. Kronika.:., s. 869–874.

[56] Ibid., s. 605.

[57] См.: История Польши, т. I. М., 1956, с. 188–189; История Украинской ССР, т. I. Киев, 1969, с. 155–156; Historia Polski, t. I, cz. II. Warszawa, 1960, s. 251–254.