Загнав его в угол и заставив встать на задние лапы, приподняв головой крышу навеса, она сама встала во весь рост и, неуклюже переступая на задних лапах, подойдя к нему ближе, толкнула его передними в грудь. Не приняв вызов, Быстрый сел на свой хвост и хлопнул себя передними лапами по животу, отказываясь от драки. Помедлив, Таша фыркнула ему в опущенную морду и, встав на четыре лапы, отошла к щенкам, старательно и основательно вылизав их. Еще через час, она встала и, подойдя к лежащему в углу Быстрому, ласково куснула его за ухо, извиняясь. В тот день учебы не было, а варги пропадали весь день в лесу.
С того раза он стал внимательной нянькой и много времени проводил в безмолвной беседе с новыми родственниками, лежа в полный рост и не спуская глаз с щенков. На то, что общение обоюдное, указывало подергивание ушей варга и легкие гримасы на лицах щенков.
А жизнь Семьи Ируки была учебой, учебой и еще раз учебой. Чутко чувствовавшие в ней глубоко сидящую боль варги не оставляли ее ни на минуту, постоянно занимая ее и усталостью вылечивая боль утраты. Если не езда, то общение, варги упорно крепили первую, еще не вполне внятную связь, что они все почувствовали при первой встрече, если не общение, то навыки стрельбы из лука или работа с копьем. Вторую часть учебы взяла на себя самка-урук по имени Таур.
А первую встречу Ирука запомнила очень четко и ясно.
В тот день она как обычно сидела в углу землянки, где для нее и не отходивших от нее щенков выделили место.
После того, как Та убежал в Большой лагерь, Ирука не один день пробиралась по его следам, прячась по указаниям щенков от поисковых партий пришедших, чужих орков. И питаясь ягодами и всякой мелочью, что пока не ослабли, ловили ее щенки. Выйдя из леса и вытащив на себе страшно уставших и обессиленных щенков, она встретила дозор из орков и людей Даритая совсем недалеко от конечной точки их путешествия.
Шатаясь от усталости и голода, она с трудом донесла до остолбеневших воинов большой для нее сверток из плаща Болотника и, положив его на землю, упала без чувств рядом.
Как потом рассказывали воины, они еще больше изумились, найдя в свертке еле живых щенков, тем не менее напрочь отказавшихся отцепляться от своей носильщицы. Старший лапы Диких, уже поживший орк с рисунком рода Орр на лице, задумчиво обнюхав странную находку, пожал плечами на вопрос десятника и, быстро покрутив пальцами, заставил понимающе закивать орков. Десятник же, наморщив лоб, с усилием вспоминая слова на ломаном общем, промычала.
— Мать, — ткнул в начавшую вяло шевелиться Ируку и, повторив жест на щенков, добавил, — дети. Лауур — выбор.
— Что он сказал? — селянин-копейщик толкнул в бок своего десятника.
— Лауур, они так говорят, когда что-то предлагают, на выбор. Непонятно, а девчушка-то с Дальнего.
— Да брось ты, туда ведь на лошади день. Как она прошла-то, еще этих несла.
— Мать говорит их, хотя какая мать-то. Это Ирука, блажная с Дальнего. То-то ее дядя обрадуется, хотя, что за радость-то. Из всей родни только она. И та на голову скорбная. Вот беда-то. Иргу, куда мы их понесем? — он обратился к десятнику-орку, помогая в разговоре руками, корява копируя язык жестов орков.
Самка Диких, Старшая дозора, основательно почесав свою копну спутанных косичек, пожала плечами и, ткнув в сторону, фыркнула.
— Большой.
— Большой так Большой, у нас дозор никто не отменял. Как мы уйдем, может к нам на хутор, здесь ближе?
Самка, переложив в другую руку свое копье, еще раз почесалась и добавила.
— Большой, два-два, — потыкала в людей и орков, — Большой. Шаманка — лечить.
— А это ты правильно, она-то у вас лекарь еще тот, и Тзя там. Вы двое идите. Расскажете там.
В следующий раз, открыв глаза, Ирука увидела прокопченный бревенчатый потолок. В помещении было темно, свет откуда-то издалека подсвечивал контрастно-черные силуэты внутренней обстановки. Пахло дымом, травами и орками. Орками больше всего, многими орками, давно обжившими эту землянку и чувствовавшими себя в ней по-настоящему дома.
Ирука слабо шевельнулась, и из полумрака выплыло широкое лицо крупной самки, внимательно ее осмотревшей и довольно хмыкнувшей.
— Жить будет, крепкая. Скоро можно будет людям отдать.
— Где щенки? — Ирука с трудом сглотнула, горло страшно драло кашлем, и она, закрыв глаза, откинулась на спину, — где мои щенки?
— Орокан знаешь. Таур, с тебя две белки, а ты не верила.
Над Ирукой склонилось еще одно лицо, другой самки, что мрачно ее осмотрела и фыркнула.
— Будут тебе белки, лечи ее дальше.
Ирука попыталась еще что-то сказать и уткнулась в щербатый край чашки, что ей в рот сунула первая самка. Осторожно вливая в нее пряный и горький травяной настой, она тихо буркнула.
— Здесь твои щенки, живы, тоже, как ты устали, спи.
Проваливаясь в черную бездну сна, Ирука сама себе поклялась найти своих щенков, когда проснется. Но как оказалось, он ее нашли раньше и, проснувшись, она обнаружила, что ее плотно охватило множество цепких лапок. Ее малыши крепко спали, вцепившись в нее с двух сторон, и, почувствовав, что она проснулась, дружно вздрогнули и подняли головы. Она им улыбнулась и, дружно моргнув светящимися в полумраке глазами, они также дружно исчезли в темноте. Облегченно выдохнув, она закрыла глаза, чувствуя, что силы вернулись в ее тело, и вздрогнула, вспомнив недавнее прошлое. Она закусила свою руку, стараясь не завыть от ужаса и горя воспоминания, и понимания, что она теперь совсем одна. Она знала, не знала откуда, но знала, что ее отец мертв, как и все, кого она знала.
И в этот момент ее обняли, крепко и осторожно обняли, открыв глаза и проморгавшись сквозь слезы, она удивительно четко, несмотря на обычную для этого места темноту разглядела две пары глаз, что с пронзительным участием, казалось, утопили ее в своей глубине. Подняв руки, она прижала их к себе и, уткнувшись в теплую шерстку, горько заплакала, горько и облегченно. Она не одна на этом свете, не одна.