В багровых, слабых сполохах из горшка, его лицо кривилось от пробегающих по нему теней. Подняв с циновки потрепанный малый веер с Кухни, помахал над горшком, морщась от жара и дыма.
— Вам понравится, это не сушеный навоз рабочих, только вонь и никакого жара, а здесь чистое пламя.
Он осторожно засунул в горшок несколько каменных лезвий и присел у горшка, разглядывая своих жертв. Обе самки со старательно скрываемым ужасом смотрели на его морщинистое лицо, что сейчас было полностью неподвижно, только в глазах мелькал блики пламени из горшка.
— Чистое пламя, для чистых самок, чистая боль, — Римму сунул руку в обрывки плаща и, покопавшись в них, достал черный брусок, понюхал его, довольно оскалился и с хрустом оторвал кусок. Медленно пережевывая, засветился глазами и глубоко вздохнул, по подбородку потекла пузырящаяся слюна.
— Жаль, что у тебя языка нет, жаль. Ты ей поможешь, голос у тебя звонкий, Гайту, — он покатал ее имя во рту и широко оскалился, — я даже и не мечтал, что смогу до тебя дотянуться. Кричи громче, так чтобы тебя за Воротами услышали. А то ты только проклинаешь и зубами скрипишь. Вот твоя Тень была громкой, жаль-то как, что сдохла. Этот Скара Гловач такой праздник испортил. Криворукий грузчик.
Римму еще немного посидел, помахивая веером и принюхиваясь к своей готовке.
— Камень, он, как живой, его надо слышать и чувствовать. Он только с виду холодный, а он живой. Ты его погладь и согрей, и он себя покажет. Вот сейчас, вот слышите, такое потрескивание, значит, скоро готов будет. Он тогда тихо так запоет, воду в нем отдавая. И тогда я вас порадую. Ты, главное, громче кричи, Гайту. Не держи в себе боль.
— Боль она такая, — он задумчиво покрутил пальцами и с хрустом отгрыз новую порцию, — вам-то, откуда ее знать, сытые и здоровые. Тени-и-и, — он ткнул в потолок пальцем, — а мы щенки в Яме. Меня отобрали на Малом отборе, как я тогда прошел, не знаю. Не помню совсем. Помню — голод и других щенков. Потом ученая Яма, начали учить. Учили и били. Били и учили. Кто не смог, тот сдох. И обрезали нас всех. Дабы глупостями голову не занимать. Кто знал, что я так поднимусь. Уж сам Балаур не раз говорил, что зря. Могли бы от меня щенки быть, породу улучшить.
— Я его сам убил. Вот этим, — он показал самкам хорошо им знакомый тонкий, источенный железный нож, — это от старых времен осталось в его семье. Не сразу он умер. А перед смертью он увидел, как вся его семья умерла. Долго они умирали, удобный нож, не хуже каменных, что мы делаем. Я вот скоро новый плащ одену, из шкур его и его семьи.
— А, все, запел, — он дернул порезанным ухом и полез деревянными щипцами в горшок и, достав багряный камень, радостно оскалился.
Все это время Гайту прислушивалась к шумам Бооргуза за проемом, старательно сохраняя невозмутимое лицо. И только поморщилась на горловой вой жрицы после общения с раскаленным камнем, что в ее тело воткнул стекленеющий глазами от удовольствия и наркотика мучитель.
Сунув шипящий камень обратно в горшок, Римму вскинул голову на входившего в проем орка, закутанного в плащ Болотника, и заверещал, потрясая перед опущенным капюшоном своим ножом.
— Я заплатил за этот цикл, убирайся, тварь.
Орк вскинул голову и оскалился в лицо Знающему, тот помотал головой, пытаясь прогнать помутнение от принятой дряни и, всхлипнув, уронил свои руки вдоль тела.
Это скинувший с головы капюшон Страж вогнал ему в горло его же нож и, не отпуская, внимательно наблюдал, как пытается что-то сказать Римму, захлебываясь своей кровью и плавая глазами. Потом посадил его на камень пола и, положив руку на его лоб, резко несколько раз дернул клинком. Обезглавленное тело мягко повалилось вбок, и он его толкнул ногой в сторону от горшка. Повертел в руках голову и откинул ее в сторону.
— Мясо, огонь, — он показал жестами вошедшим за ним оркам и шагнул к сидящей у стены Гайту.
— Госпожа, я пришел за вами, сейчас вас снимут, примите это, — он попытался сунуть ей в рот черный шарик, но она, сжав губы, тихо покачала головой.
— Я хочу иметь чистую и незамутненную голову, воин. К боли я привыкла. Делайте свое дело.
Она молча вытерпела всю процедуру снимание ее с кольев и быструю обработку ее ран.
Страж все это время задумчиво морщил лоб и оглядывался по сторонам, прикидывая как ее нести.
А к ней подошел высокий и тощий орк, еще подросток и, отдав ближайшему свое копье, подставил спину с неснятой сбруей под корзину.
— Я понесу.
— Ты не слишком силен.
Он обернулся и ответил.
— Меня готовили в поход за Нереисом, госпожа, я справлюсь.
Протолкавшиеся к нему пара подростков осторожно посадили ее в пустую наспинную связку для корзин и увязали ее.
Оглядев себя, она иронично фыркнула.
— Как зовут тебя?
Подросток повел плечами, расправляя ремни, взял свое копье и только после этого ответил.
— Я Уш.