Великий Гэтсби. Главные романы эпохи джаза: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И Дик силком заставил себя поверить, что разделяет с миссис Спирс ее отстраненность.

– Вы с Розмари так несхожи, – сказал он. – Мудрость, полученная ею от вас, пошла на создание ее личности – маски, которую она обращает к миру. Она не склонна к размышлениям; подлинная ее суть – ирландская, романтическая и нелогичная.

Миссис Спирс знала и другое: при всей ее хрупкой наружности, Розмари, истинная дочь капитана медицинской службы США доктора Хойта, сильно походила на молодого мустанга. Вскрытие показало бы, что под прелестной оболочкой Розмари кроются притиснутые друг к другу, огромные сердце, печень, это вместилище отваги, и душа.

Прощаясь с Элси Спирс, Дик сознавал все ее великое обаяние, сознавал, что она значит для него больше, чем просто последний, не по собственной воле задержавшийся в Каннах фрагмент Розмари. Не исключено, что Розмари он попросту выдумал, а вот выдумать ее мать ему не удалось бы никогда. Если манто, слава, бриллианты Розмари – это плоды его воображения, то тем более приятно было ощущать благоволение ее матери и знать, что он ничего тут не нафантазировал. Весь облик ее выражал ожидание – быть может, мужчины, занятого чем-то более важным, нежели она: сражением, хирургической операцией, во время которых нельзя ни торопить его, ни лезть ему под руку. Когда мужчина покончит с ними, она будет ждать его без нетерпения и досады, сидя у стойки какого-нибудь бара и перелистывая газету.

– Всего доброго, и хорошо бы вам обеим не забывать, как сильно мы, Николь и я, вас полюбили.

Вернувшись на виллу «Диана», Дик поднялся в свой кабинет и растворил ставни, ограждавшие эту комнату от ослепительного полуденного блеска. На двух длинных столах лежали в систематическом беспорядке материалы, собранные им для книги. Посвященный Классификации том I, уже напечатанный малым тиражом на средства Дика, пользовался определенным успехом. Сейчас он вел переговоры о переиздании. Том II был задуман как расширенный, развернутый вариант его первой маленькой книги «Психология для психиатров». Подобно многим до него, Дик уже обнаружил, что идей у него раз два и обчелся, – что небольшое собрание его статей, ныне вышедшее пятидесятым немецким изданием, есть эмбрион всего, о чем он когда-либо размышлял и что знает.

Однако сейчас это внушало Дику тревогу. Он сожалел о годах, впустую потраченных им в Нью-Хейвене, но главным образом его беспокоило противоречие между все возраставшей роскошью, в которой жили Дайверы, и сопровождавшей ее потребностью показать себя. Вспоминая рассказ румынского знакомца о человеке, который потратил годы на изучение мозга армадилла, Дик начинал подозревать, что усердные немцы сидят сейчас вокруг библиотек Берлина и Вены и строчат свое, понемногу бессовестно опережая его. И почти уже решил оставить работу в нынешнем ее виде и опубликовать недокументированный том в сотню тысяч слов, который послужит введением к последующим более академичным трудам.

И сейчас, расхаживая по кабинету под лучами предвечернего солнца, он окончательно утвердился в этом решении. Новый план позволит ему к весне сдать книгу издателю. Если обладающего его энергией человека, думал Дик, целый год преследуют все возрастающие сомнения, это указывает на какой-то изъян в его замысле.

Он разложил по стопкам страниц с заметками к книге позолоченные бруски металла, которые служили ему пресс-папье. Подмел пол – слуги в кабинет не допускались, – прошелся моющим средством по умывальной, она же уборная, починил ширму и отправил заказ в Цюрихский издательский дом. А затем выпил унцию джина, вдвое разбавив ее водой.

За окном он увидел в парке Николь. Надо бы пойти, поговорить с нею, – перспектива, которая тяжким грузом легла ему на сердце. Придется изображать перед ней совершенную безупречность – сегодня, завтра, на следующей неделе, в следующем году. Тогда, в Париже, он всю ночь прижимал ее к себе, пока Николь крепко спала, наглотавшись люминала; а рано утром постарался нежными словами, заботливостью уничтожить ее еще не успевшее даже оформиться замешательство и зарылся лицом в ее ароматные волосы, и она снова заснула. Тогда он перешел в соседнюю комнату и договорился по телефону обо всем, что ему требовалось. Розмари следовало перебраться в другой отель, снова стать «Папенькиной дочкой» и даже отказаться от прощания с ними. Владельцу отеля, мистеру Мак-Бету, надлежало обратиться в трех китайских обезьянок. Втиснув в чемоданы многочисленные коробки и свертки с покупками, Дик и Николь в полдень выехали на Ривьеру.

Тогда-то и наступила реакция. Едва они устроились в купе спального вагона, Дик увидел, что Николь ожидает ее, и реакция пришла, быстро и страшно, еще до того, как поезд прошел через предместья, – а тем временем инстинкты твердили Дику только одно: соскочить, пока поезд не набрал полный ход, вернуться, найти Розмари, посмотреть, чем она занята. Он открыл книгу, нацепил, глядя в нее, пенсне, зная, что Николь наблюдает за ним, лежа напротив на полке. Читать он не смог и потому притворился усталым, закрыл глаза и прилег, но она все равно наблюдала и, хоть веки ее наполовину слипались от насланного снотворным похмелья, чувствовала облегчение, и была почти счастлива, ведь Дик снова принадлежал только ей.

С закрытыми глазами стало еще хуже, поскольку так в него с легкостью вторгался ритм находки и утраты, однако нельзя было допустить, чтобы Николь поняла, какое беспокойство снедает его, и потому Дик пролежал до полудня. За ленчем он немного взбодрился, – вкусная еда неизменно приходит человеку на помощь; тысячи ленчей в кафе и ресторанах, спальных вагонах, буфетах, в аэропланах были, если вспомнить их все, могучим подспорьем. Привычная торопливость поездных официантов, бутылочки с вином и минеральной водой, великолепная кухня экспресса «Paris-Lyons-Méditerranee»[95] создавали иллюзию, что все осталось как прежде, и тем не менее это была первая поездка в обществе Николь, ведшая его, скорее, прочь от чего-то, чем к чему-то. Он выпил всю бутылку вина (не считая бокала, налитого им Николь), они поговорили о доме, о детях. Но стоило им вернуться в купе, на них снова напало молчание, подобное давешнему, в ресторане напротив Люксембургского сада. Удаляясь от мест, в которых ты изведал горе, всегда почему-то считаешь необходимым повторить обратным порядком шаги, которые привели тебя в них. Непривычное нетерпение овладело Диком, а Николь вдруг сказала:

– По-моему, плохо, что мы вот так бросили Розмари – думаешь, с ней все будет хорошо?

– Конечно. Она способна позаботиться о себе, где бы ни оказалась… – И сообразив, что такая характеристика, пожалуй, принижает ее, Дик добавил: – В конце концов, Розмари – актриса и, хоть она всегда может рассчитывать на мать, ей просто необходимо уметь самой блюсти свои интересы.

– Она такая привлекательная.

– Она еще ребенок.

– Но привлекательный ребенок.

Так они перебрасывались бессмысленными словами, и каждый говорил то, что, по его мнению, должен был думать другой.

– Она не так умна, как я поначалу думал, – подсказывал Дик.

– Она очень сообразительна.

– Не очень… от нее исходит устойчивый аромат детской.

– Она прелестна – совершенно прелестна, – отрешенно, однако с напором сказала Николь, – и так хороша была в картине.

– Режиссер попался умелый. Если как следует разобраться, личность ее там не видна.

– А по-моему, видна. И я понимаю, какой очаровательной должны находить ее мужчины.

Сердце Дика сжалось. Какие мужчины? И сколько их?

Я опущу шторку, ты не против?

Да, опусти, слишком яркий свет.

Где она сейчас? С кем?

– Пройдет год-другой, и ей станут давать больше лет, чем тебе.

– Ничего подобного. Я как-то сделала с нее набросок на театральной программке. Думаю, ее молодости хватит надолго.

[95] «Париж-Лион-Средиземноморье» (фр.).