Тревожно, осуждающе загудела толпа:
— Дитя забыла!
— Ну и мамаша!
— Я ведь на дежурстве была!.. — закричала женщина и, рванувшись к бараку, пробежала вдоль настежь распахнутых окон, в которых уже плясало пламя, и, найдя свое окно, на мгновение остановилась, решая, как ловчее заскочить туда. Но ее опередила Ряпушкина.
— Анфиса, ты?
— Ой, Инночка, Славик наш... там...
— Ничего, я сейчас! — И с этими словами маленькая худенькая Инка ухватилась руками за раму, ловко перекинула через подоконник ноги и исчезла в розоватом дыму.
Прошла минута... две... три... Инка не показывалась. Рухнуло перекрытие, и из крайнего окна вместе с пылью и дымом вырвалось наружу черное пламя.
— Пропала девушка!
И в то мгновенье, когда догорающие балки треснули, осели и стали медленно падать, сквозь дым и пламя, крепко прижимая к груди завернутого в одеяльце ребенка, к окну подбежала Инка.
Вскочить вместе со Славиком на подоконник у нее не было сил, и Инка, мотая головой и задыхаясь, сдавленным голосом крикнула:
— Кто-нибудь хватайте его!
Сразу несколько человек подбежали к окну, схватили ребенка.
Ряпушкина отчаянно рванулась вперед и упала грудью на подоконник.
Она уже не чувствовала, как ее вытаскивали на улицу, как положили на траву и окатили водой из шланга.
— Вроде живая! — сказал кто-то тихо, неуверенно, поднимаясь с колен.
В это время сквозь толпу пробился Валентин.
Он склонился над Инкой, потом осторожно поднял ее и на вытянутых руках, через весь поселок понес в больницу, молчаливый, страшный в своем горе.
Сойгор — внук Сойгора
Аким Иванович Сойгор сидит на пенечке около склада, зажав коленями охотничью берданку, и курит трубку. Зеленоватый дым валит из нее клубами и застилает морщинистое скуластое лицо с бородкой клинышком.
— Теперь, однако, все понятно стало, — признается Сойгор и, хитро прищурив маленькие, чуть подслеповатые глаза, спрашивает: — Ты про меня, конечно, ничего не слыхал, да?
— Нет, Аким Иванович, не слыхал.
— Ладно, не надо, если не слыхал...
— Расскажите; должно быть, очень интересно.
— Тебе интересно, а мне неинтересно! — Легкая, по-стариковски лукавая улыбка все еще не сходит с его глубоких каменных морщин. — Мне неинтересно, что я был прежде темный, глупый старик, немножко шаман. Думал тогда, что конец света придет, однако не пришел. Помню: когда машина подошла к дому Помпы, сильно железом ударила — и домик рассыпался, я тогда на землю упал, лицо руками закрыл, чтобы глаза мои туда не глядели. — Затянувшись из трубки, закашлялся. Узкие, острые плечи его мелко задрожали, лицо побагровело, а когда отдышался, попросил: — Давай, однако, не будем, ладно?
Несколько минут мы молчим. Сойгор показывает в сторону горизонта, где скопились алые, подожженные закатом облака. Раскаленный докрасна солнечный шар уже наполовину спрятался за островерхие лесистые сопки. Над золотисто-алой рекой кружатся чайки. Они с опаской припадают к воде и, словно обжегшись, с тревожным криком взмывают и летят в сторону леса.
— Завтра, увидишь, жаркий день будет, — говорит Сойгор. — Хочешь, завтра на Быструю на оморочке пойдем?
— Я уже ходил на протоку.
— Вот видишь, — уже ходил. Видел, как наши люди там живут?