Данте, который видел Бога. «Божественная комедия» для всех: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Так рождается религиозный вопрос, и Данте становится нашим спутником, чтобы помочь нам трезво принять жизнь. Он не поучает, а предлагает пережитую им драму: «Если действительно хочешь возмужать, ты должен до конца пережить драму собственной свободы».

Не я придумал этот вопрос о желании — сам Данте говорит, что желание есть суть всей жизни. Меня поразил доклад Центра социологических исследований[16], где сказано, что трагедия нашего времени заключается в отсутствии желания: человеку трудно желать. «Проблема нашей страны кроется в уменьшении желания во всех аспектах человеческой жизни. Мы все меньше и меньше хотим создавать, расти и искать счастья»[17]. И поэтому обнаруживается хрупкость как личности, так и общества; появляется растерянность, отношение ко всему наполняется безразличием, цинизмом, пассивностью; люди словно приговорены к настоящему, они не владеют ни глубиной прошлого, ни взглядом в будущее, то есть не имеют истории. Молодежь без собственной истории, застывшая на месте от ужаса и страха перед жизнью, неспособная найти силы, чтобы сделать хотя бы один шаг. «Снова обрести способность желать — наибольшая из добродетелей, способная оживить динамику успокоенного и удовлетворенного общества».

Мы не могли сослужить лучшей службы нашей стране и себе самим, кроме как принявшись за чтение Данте, поэта желания.

Предоставим же слово самому Данте, послушаем, что он говорит в своем «Пире» о желании: «Предел стремлений каждой вещи, стремлений, изначально вложенных в нее самой природой, есть возвращение к своему началу»[18]. То есть любая вещь, говорит он, описывая действительность, по природе своей стремится к истоку; «а так как Бог — Начало наших душ и Создатель их по Своему подобию (как написано: „Сотворим человека по образу Нашему и подобию“), то и душа больше всего стремится вернуться к этому Началу»[19].

Так как мы происходим от Бога, говорит Данте, и созданы по Его образу и подобию, чего ищет наша душа, наш дух, к чему стремится наше естество, когда приходит в мир? Воплотить в жизнь этот образ, вернуться к этому началу. И так, «подобно путнику, который идет по дороге, по которой он никогда не ходил, и принимает каждый дом, увиденный им издали, за постоялый двор, но, убедившись, что это не так, переносит свои надежды на другой дом, и так от одного дома к другому, пока не дойдет до постоялого двора»[20], как странник, ищущий гостиницу или путешествующий в горах в поисках приюта, всегда смотрит вверх, видит крышу и говорит: «Смотри-ка, там я найду пристанище, это постоялый двор». Но приходит и видит, что это не постоялый двор, а только горная заимка. Тогда он идет дальше, и все повторяется, от пристанища к пристанищу он заблуждается: расходится с реальностью, приняв одно за другое, пока наконец не добирается до объекта своего желания, до цели, до дома: «Так и душа наша, едва ступив на новый и еще неведомый ей путь этой жизни, направляет свой взор на высшее свое благо как на предел своих мечтаний и потому думает, что оно пред ней всякий раз, как она увидит вещь, которая кажется душе носительницей какого-то блага»[21].

Душа, наше естество — это устремленность к Благу с большой буквы, Благу самому великому, имя которому — счастье, это желание великого Блага, но она принимает малое благо за Благо наивысшее. Почему? «А так как знания души поначалу несовершенны, поскольку она еще неопытна и ничему не обучена, малые блага кажутся ей большими, а потому о них она прежде всего и начинает мечтать»[22].

Когда мы приходим в мир, наше познание «неопытно», у нас нет опыта, и оно «ничему не обучено», у нас еще нет ума, поэтому «малые блага кажутся ему большими, а потому о них оно прежде всего и начинает мечтать»[23].

А по-другому просто не может быть. К чему привяжется едва родившийся младенец? К груди своей матери — он чувствует только голод. Как проявляется в его первых поступках стремление души к бесконечному? В голоде, жажде, в привязанности к груди матери: грудь матери кажется ему раем. И потом, взрослея, он начинает понимать, что это не так, и начинает желать чего-то большего. «Мы видим, что малыши мечтают о яблоке [посмотрите на современных детей: они сходят с ума от мороженого, а здесь говорится о яблоке], затем, когда подрастают, мечтают о птичке [после яблока — игрушка, то есть нечто большее; в те времена, по всей видимости, играли с птичками]; еще позже [и вот наконец мы достигли нашего возраста] — о красивой одежде, а со временем — о коне [машине, мотоцикле], потом о женщине; а потом мечтают о небольшом богатстве, затем о большом и еще большем. Происходит же это потому, что душа, не находя ни в одной из этих вещей того, что ищет, надеется обрести искомое в дальнейшем. И мы видим, что глазах нашей души одним желаемым загораживается от нас другое, образуя как бы пирамиду»[24].

Реальность представляет собой нечто вроде пирамиды, вершина которой, самая маленькая точка, кажется нам соразмерной нашему желанию. Мы получаем желаемое, и оказывается, что этого не хватает, мы разочаровываемся, мы понимаем, что цель, то, что мы ищем и желаем, всегда больше, чем то, чем мы завладели. Желание, таким образом, заставляет нас идти от одного к другому, от одной вещи к другой, и за ожиданием всегда следует разочарование, пока разум рациональным, абсолютно разумным образом не откроется для возможности Бога. Поскольку при таком развитии событий человек начинает понимать, что ничто не может его удовлетворить, что он всегда желает большего, чем то, что он уже нашел и что может вообще найти.

Следует обратиться к Леопарди, чтобы найти столь же точное и глубокое определение динамики человеческого возрастания. Таким образом мы отбросим всякое подозрение в том, что это касается только священников и христиан: такова природа человека! И Леопарди, не христианин, материалист XVIII века, в моменты истинного прозрения пишет: «Невозможность удовлетвориться какой-либо единой земной вещью, ни даже всею землей целиком, осознание неизмеримой обширности пространства, бесконечности и бесчисленности миров и понимание того, что все мало и крохотно по сравнению с силами моей души. Представлять себе бесчисленные миры и бесконечную Вселенную и чувствовать, что наша душа и наше желание гораздо больше этой Вселенной; постоянно обвинять вещи в их недостаточности и ничтожности, мучиться от отсутствия, пустоты и поэтому от скуки кажется мне самым большим признаком величия и смирения, затаившихся в человеческой природе»[25].

Даже если мы представим себе целую Вселенную, бесконечное количество миров — все это мало и крохотно по сравнению с душой человека. Сам Леопарди называл скукой это чувство, которое навсегда вошло в сердце человека, в его внутренний мир, как «столп алмазный»[26]. Он называл «скукой» те моменты человеческой жизни, когда человек видит некий объект, пробуждающий в нем желание, но затем, когда он к нему устремляется и овладевает им, разочаровывается, поскольку этот предмет, хотя и пробудил желание, не способен удовлетворить его.

Именно так жили эти люди.

Нам трудно вставать поутру, смотреть в зеркало и задаваться такими вопросами, нам сложно поверить, что счастье и благо необходимы, а желание непреодолимо; нас не задевает желание любить и неумение любить, нам трудно вообразить горизонты истинной дружбы и вглядеться в многогранность жизни. А все потому, что люди страдают и умирают, и даже если не умирают, то уверены, что смертью пронизано абсолютно все. Сложно распознать в себе эту боль, драму и напряжение, сложно желать и искать нечто такое, что могло бы спасти нас от этой смерти, сковавшей все вокруг.

Это чувство, это сознание незнакомо нам, мы живем в мире, который утверждает обратное: «Оставь, все это чепуха, подумай о дне сегодняшнем, carpe diem — лови день, насладись тем, что ты сегодня принесешь домой».

Подумаем же о тех временах, когда для парня двадцати лет было абсолютно естественно, проснувшись утром, идти по своему городу, неся в сердце вопрос, и это помогало ему жить, заставляло чувствовать себя человеком, а не животным: «Ту пищу, для которой единственно я рожден». То же самое можно сказать словами Данте: «Вы созданы не для животной доли, / Но к доблести и к знанью рождены»[27] — вы родились, чтобы познать Истину! И даже больше! Не только для того, чтобы познать ее разумом, но чтобы повстречать ее и полюбить по-настоящему, чтобы обнять ее. Ведь если Истина существует, она придает форму всем отношениям, она является реализуемым благом. Более того, познав Истину, мы полюбим реальность, поскольку она есть вместилище Истины; тогда время может стать созидательным, положительным, и вы сможете почувствовать, что жизнь полезна — для себя и для истории.

Когда я говорю о «желании», я имею в виду три вещи.

Все они настолько укоренены в человеке, настолько неотделимы от его сущности, что их можно было бы назвать тремя измерениями личности, соотносящимися с тремя измерениями Личности Божественной.

Каковы эти три измерения? Три богословские добродетели, то есть добродетели Бога: вера, надежда и любовь. Вера — познание Истины, любовь — воплощение Истины в жизни, и надежда на то, что это воплощение окажет позитивное влияние на будущее.

Познать Истину, любить реальность, жить надеждой, то есть полезностью времени, — вот чего жаждет сердце человека. Как меня учила в детском саду сестра-монахиня: «Для чего Господь создал нас? Чтобы познать Его, полюбить Его и служить Ему в этой жизни и наслаждаться Им в раю». Мы созданы для этого: есть ли что-то более важное в жизни, чему нужно научиться и что нужно понять? Я говорю это не для благочестивых верующих: я бы повторил все уже сказанное любому, независимо от его отношения к религии, как делаю это в школе. Я говорю ребятам: «Скажите, что бы вы ответили на такой вопрос: есть что-то более важное в жизни, чем эти три вещи, знаете ли вы о чем-либо более важном для познания и понимания?»

И даже такой явный атеист, как Уго Фосколо, рассуждая о различии человека и животного, в знаменитом стихотворении «Гробницы» (1806) пишет об этом: «С тех самых пор, как проповедью страстной / С высоких алтарей зверье людское / Призвали к состраданию жрецы»[28]. Люди превратились из животных в людей в тот день, когда они задумались о судьбе. «Жертвенники», или алтари, — это вопрос религии, «браки» — проблема привязанности, вопрос жизненного предназначения мужчины и женщины, «суды» — проблема справедливости, политики, общественного блага. Когда появились эти три составляющие — появился человек. Фосколо не говорит об этом открыто, поскольку является атеистом, но завуалированно подтверждает, что человек создан по образу и подобию Божию, из веры, надежды и любви.

Не случайно первые шесть песен «Божественной комедии» строятся вокруг этой темы: первая песня является прологом ко всему произведению, следующие три связаны с проблемой судьбы (они говорят о позиции, которую следует занимать человеку, чтобы до конца по-человечески пережить «приключение» жизни); в пятой песне — тема любви (история Паоло и Франчески) и, наконец, в шестой — вопрос политики. Уже из этого можно сделать вывод: «Божественная комедия» — о том, что спасение жизни возможно, Данте говорит, что жизнь может быть свершением, удовлетворением человеческой жажды счастья.

С этого и начинает Данте. Итак, представим себе молодого человека двадцати двух — двадцати трех лет, который утром идет по Флоренции, помня об этих трех вопросах. Первый: может ли предназначение жизни быть благим? Второй: есть девушка, которая мне безумно нравится (ему было 9 лет, когда он впервые увидел ее), я хочу быть с ней, поскольку чувствую, что она будет благом для меня. Третий: может ли моя жизнь быть полезной для моего города, моих друзей, для этого погибающего мира?

Представьте теперь, что для молодых людей, пробудившихся от сна, думать об этом было привычно. Когда с Данте произошло то, о чем я сейчас расскажу, он сразу же написал друзьям, поскольку они ясно понимали, что если природа жизни — это непрекращающееся желание, то разделить эту радость — суть всякой истинной дружбы, как говорит Данте в одном из самых известных своих сонетов: «О если б, Гвидо, Лапо, ты и я, / Подвластны скрытому очарованью, / Уплыли в море так, чтоб по желанью / Наперекор ветрам неслась ладья, / Чтобы фортуна, ревность затая, / Не помешала светлому свиданью»[29]. Свершение жизни, свершение дружбы — это возрастание желания: не может быть другого определения дружбы. Кто твой настоящий друг? Тот, кто поддерживает в тебе искру желания и позволяет ему произрастать, от вашего общения желание быть вместе лишь усиливается.

Вся история, вся Вселенная и весь рай есть не что иное, как непрерывное движение. И не случайно, описывая природу рая в начале и конце заключительной части «Божественной комедии», Данте использует соответствующие глаголы: «Рай» открывается словами «Слава Тому, Кто всем движет» и заканчивается: «Любовь, что движет солнце и звезды». Выбор слов у Данте всегда неслучаен: здесь это — глагол «движет». «Движение» открывает и закрывает «Рай», то есть определяет его. Почему вещи находятся в движении? Благодаря желанию, стремлению к благу и счастью, а величайшим выражением этого желания может быть только его исполнение.

Жизнь — это неустанное движение к наивысшему благу. Непреходящее желание, которое пробуждает и возвеличивает жизнь, делает ее достойной проживания.

В один прекрасный день молодой человек спешит по улицам Флоренции, обуреваемый этими тремя желаниями, и встречает ее. Девушке восемнадцать лет, он уже давно наблюдает за ней, но наступает день, когда она подходит, и случается непредвиденное: она обращается к нему. Иными словами, дарует ему спасительное приветствие (согласно поэзии того времени, приветствие женщины означало «пожелание здравия» тому, кого она приветствует). Его радости нет предела, ведь она сказала «да», девушка, с которой он из-за своей скромности и стыдливости не решался заговорить, более того, увидев ее, прижался к стене и опустил глаза, чтобы не встретиться с ней взглядом, а только наблюдать украдкой. А она улыбнулась ему и на самом деле даже не поздоровалась — но простой улыбки было достаточно, она приняла вызов отношений. Это меняет его жизнь, он дни напролет проводит в одиночестве: «я уединился, чтобы постараться понять, как со мной могло произойти такое невероятное событие». И он принимается писать стихи и посылать их своим друзьям.

Кавальканти отвечает ему громким сонетом, поскольку понимает: то, что произошло с Данте, отличается от того, что происходит с другими людьми, это нечто большее. Он пишет ему: «Вы видели пределы упованья»[30]. Он словно говорит: «Данте, мне кажется, что тебе посчастливилось увидеть Истину с большой буквы, береги ее и поведай нам о ней». Впоследствии два друга расстанутся, но тогда Кавальканти понял, что Данте озарило самое потрясающее предчувствие, какое только возможно в жизни человека.

Зададимся вопросом: что же невероятное, фантастическое может случиться с человеком, созданным из плоти и костей, с одним из нас, что это за самая фантастическая вещь?

Если бы мы по-настоящему осознавали желание, которое наполняет нас, желание истины, блага, красоты; если бы мы понимали, что эти благо, истина и красота могут совпадать только с бесконечностью, с тем, что мы называем Богом (для удобства воспользуемся именно этим словом); если бы при этом наше чувство к конкретной женщине, к конкретной девушке оставалось бы столь же верным, сильным и истинным, то что же самое невероятное могло бы произойти в жизни человека, что могло бы кардинально изменить ее? Внезапное открытие или предчувствие того, что эта женщина является воплощением (мы используем это слово, потому что иначе и не скажешь) Тайны.

Иными словами, это открытие означает, что любовь к женщине равносильна любви к Тайне, что говорить с Богом, быть с Ним, ощущать Его спутником жизни может быть проявлением любви к ней.

[16] Censis (ит.) — Центр социологических исследований. — Прим. перев.

[17] В докладе говорится следующее: «В 44-м издании Censis рассматривает наиболее важные социальные и экономические явления (…). Кажется, что итальянское общество осыпается под давлением неконтролируемых импульсов. Коллективное бессознательное более не подчиняется ни закону, ни желанию. И ослабевает вера в перемены и эффективность руководящего звена» (Angeli F. Censis. 44º rapportо sulla situazione sociale del paese. Milano, 2010. — Перевод А. Демичева).

[18] Данте Алигьери. Собр. соч. Т. 4. С. 156.

[19] Там же.

[20] Там же.

[21] Данте Алигьери. Собр. соч. Т. 4. С. 156.

[22] Там же.

[23] Там же.

[24] Там же. С. 158.

[25] Leopardi G. «Pensieri» LXVIII, in Poesie e prose, Mondadori. Milano, 1980. V. 2. P. 321.

[26] Леопарди Дж. Графу Карло Пеполи / Пер. А. Наймана. М.: Летопись, 1998. C. 77.

[27] Данте Алигьери. Божественная комедия. Ад, песнь XXVI. Ст. 118–119.

[28] Фосколо У. Гробницы: [Фрагменты] // Европейская поэзия XIX века. Антология. М.: Худож. литература, 1977. C. 465. (Букв. пер.: «с того дня, когда брачные узы дали возможность человеческим животным быть милосердными». — Прим. перев.)

[29] Данте Алигьери. К Гвидо Кавальканти // Данте Алигьери. Пир. C. 58.

[30] Гвидо Кавальканти. К Данте (II) // Данте Алигьери. Пир. С. 57.