— Эмерсон, все хорошо, — он опускает свою руку на мою, возможно, сознавая, что я близка к бегству.
— Я больше не знаю, кто я, — шепчу.
— Я помогу тебе это выяснить. Ладно?
Киваю, с трудом сдерживая слезы, и делаю несколько глубоких вдохов.
— Спасибо.
Я не могу смотреть на него, когда он встает, но легкое пожатие плеча дает мне понять, что я услышана. Физический контакт заставляет все мое тело пылать, вызывая оба сильных чувства, которые я нарисовала раньше.
Что-то существенное во мне начало меняться. Я люблю Мереки всем сердцем, но моя жизнь проходит мимо, а он ускользает все дальше и дальше. Он всегда хотел, чтобы я была сильной и боролась за свои мечты, никогда не отказываясь от чего-то большего. С этой мыслью я следующим вечером открываю дверь галереи с ясной головой и полным надежды сердцем.
— Всех с возвращением, — говорит Джош голосом, от которого мое сердце учащенно бьется. — Сегодняшний урок посвящен самовыражению. То, что вы здесь делаете, очень личное, и это абсолютно безопасное место. Мы постоянно меняющиеся существа, и важно прислушиваться к своему внутреннему голосу. Нет никого, кто был бы честнее с вами, если бы вы позволили себя слушать.
Мне это не нравится. С моим внутренним голосом лучше не шутить.
Джош продолжает.
— Если бы вам пришлось описывать себя, что бы вы сделали? Какие слова использовали?
Зои вскидывает руку.
— Боксерская груша, уборщик, таксист, — она делает короткую паузу. — Я чувствовала себя боксерской грушей для моей семьи в разных отношениях в течение почти двух десятилетий, и я так устала. Но я позволила этому случиться, и я не виню их.
— Зои, это упражнение будет для тебя идеальным, — говорит Джош, жестом приглашая нас собраться вместе.
Мы все подходим к Зои. Джош ставит на мольберт чистый холст. Он окунает кисть в чернила и протягивает ее Зои, нервно оглядывающуюся по сторонам.
— Подумай, как ты относишься к тому, что только что сказала мне, а затем вырази это на холсте.
Зои кивает и недолго смотрит на чистый холст, прежде чем, ее рука поднимается и ударяет по нему кистью. Она откидывается назад, бросает кисть в чернильницу и смотрит на Джоша. Я не могу оторвать глаз от темного чернильного пятна, которое взорвалось на светлом фоне. Это удивительно прекрасно.
— Что ты оставила на холсте? — спрашивает Джош.
— Мое разочарование, — отвечает Зои.
— В тебе есть нечто большее, — он снова берет кисть и протягивает ей. — Преврати свое разочарование в нечто совершенно иное. Используй цвет, если хочешь.
Он поворачивается к остальным.
— Если кто-то еще хочет попробовать, думаю, что это очень интересное упражнение, но я не заставляю.
Мы все садимся на свои табуреты, и я оглядываюсь на остальных учеников, которые нетерпеливо тянутся за кистями.
Я чувствую Джоша еще до того, как вижу его. Его сильное присутствие одновременно пугает и волнует меня.
— Эмерсон, какими словами ты бы описала себя?
— Я бы предпочла не употреблять слов, — говорю я.
— Ладно. Хорошо. Просто отметь холст тем, что ты чувствуешь. Или оставь его пустым, если хочешь, — он сжимает мое плечо и уходит.
Закрыв глаза, я позволяю своему разуму смотреть за пределами зрения, и то, что я вижу, поражает.
Не слишком задумываясь, что это значит, я беру кисть и рисую сердце, расколотое пополам.